В старом Китае полностью

Дачэндянь и весь храм в целом производят впечатление огромного, роскошного, величественного, мертвого. Дворы выстланы плитами, высится целый «лес» памятников — каменных стел, покрытых текстами, величающими Конфуция во всех стилях, начиная от элементарно лапидарного и кончая весьма сложным и пространным. Перед статуей Конфуция стоят вазы, стол с нарезами — местами для древних сосудов. Сами сосуды хранятся у Яньшэнь-гуна, семьдесят пятого потомка Конфуция. Этот Яньшэнь-гун — «князь, продолжающий род святого» — живет в Цюйфу и облечен государственные почестями. Он здесь настолько всемогущ, что с ним считается и губернатор (сюньфу). Величают его Шэн-жень (!) — «совершенно мудрый». Статуя Конфуция стоит только в этом храме, на его родине. В любом же другом храме Конфуция вместо статуи посредине северной стены ставится таблица Конфуция, на которой почиет его дух. В Пекинском храме на такой табличке написано по-китайски и по-маньчжурски: «Величайшее совершенство, древний первоучитель философ Кун». И повелитель Китая, и его сановники совершают перед ней ежегодное поклонение. При этом в храме поются гимны и славословия, но ни в коем случае не молебны. В храме Конфуция никто не ставит ему свечей и не молится ему о наживе и семье, и вообще его вмешательства в жизнь никто не просит. Культ же Конфуция и храмы ему — не более как здания мемориального характера, без всякой религиозной сутолоки, как в буддийских и даосских храмах.

Конфуций, передав потомству заветы совершенных государей древности, сам стал для этого потомства совершенным, т. е. «совершенно мудрым», «учителем тысяч поколений».

Основатели Ханьской династии, видя крушение предшественницы Цинь, презиравшей и гнавшей конфуцианцев, решили испробовать обратное, и уже с начала II в. до н. э. сделали учение Конфуция государственным, тем более, что оно, говоря о древних государях, распространяло обожание персоны монарха и на современность, не считаясь при этом с личностью и ее качествами. Естественно, что в благодарность за такую идеализацию государя, обязательную для всех учащихся по конфуцианским текстам и, значит, для всех будущих чиновников, скромному при жизни советнику различных князей, Кун Цю, стали давать почетные посмертные титулы, один другого пышнее: графа, маркиза, князя, государя. Остановились, впрочем, на титуле: философ, мудрец, ученый мыслитель и т. д. по фамилии Кун: Кун-цзы, или Кун-фу-цзы (Конфуций).

В соответствии с этим, ему как отцу-учителю было установлено храмовое почитание с особенно выразительной эпиграфикой. В Цюйфуском храме прежде всего поражает именно обилие надписей: на деревянных лакированных, блестяще орнаментированных досках, покрытых каллиграфией наиболее знаменитых ученых-мастеров этого искусства, и на каменных плитах (стелах) древних и поздних династий. Стела Юаньской (Монгольской) династии величает Конфуция весьма лапидарно: «Кун-цзы, Кун-цзы! Велик Кун-цзы!» и т. п. Монголы тут выступают в роли патронов Конфуция, Одной из наиболее красноречивых и литературно выдержанных евлог (хвалений) является надпись 1468 г. Помимо стилистических красот, эта стела блещет искусством каллиграфа. Автор этого славословия — знаменитый писатель, поэт, художник и каллиграф XI в. Ми Фэй. Обязательно добуду эстампаж с нее! Кстати, снимать эстампажи с монгольских памятников квадратного письма почему-то запрещено.

По храму нас водит старикашка, рассказывающий разные разности, но еще больше расспрашивающий, смеющийся и смешной. За нами идет куча народу — все служащие в храме. Штат огромен. Однако между памятниками малой важности растет трава, в храме отчаянно воняет, очевидно от птиц, селящихся под крышей; один из памятников генеалогии Кун-цзы от времени испортился, и кусок его внедрен в футляр, и т. д.

Мучит (другого слова не сыскать) жажда адская. Старикашка ведет пить чай, и мы выпиваем по десяти чашек!

В гостинице вкусно обедаем: какой-то пудай, лоу (лотос), огурцы, мелко нарезанная жареная кура, момо, рис, персики.

Приезжал чжисянь и просидел у нас весь день. Разговор преинтересный: о багу (экзаменационных сочинениях) и их ненужности, о студентах за границей, всё о той же острой проблеме образования.

Чжисянь-цзюйжэнь (вторая литературная степень, приблизительно соответствует доктору наук) с горечью говорит: «Ах, эти багу! Я ведь тоже из этих типов. Только потом увидел, что все это ни к чему, и принялся за чтение иностранной литературы». Характерно.