В городке тоже целый день процессии, молящие о дожде. Знамена с изображением бога грома Лэй-гуна, богини молний Дянь-му, дракона и прочего. Публика равнодушно несет их, без всякого религиозного экстаза. Это равнодушие подчеркивает условность китайской религии (как и нашей, и любой вообще). Есть религиозный язык и жесты. Они неминуемы, но до искреннего убеждения далеки, их повторяют автоматически. В толпе причитают только женщины, склонные к истерике, да барабанщик вдохновлен нервным ритмом барабанной дроби. В балдахине — Лун-ван, перед ним куча курительных свечей. Слуга из нашей харчевни тоже кладет пачку.
За этой процессией снова следует процессия, исключительно состоящая из ребят. Балдахин Лун-вана целиком сделан из веток, а не только покрыт ими.
Вторично идем в храм Конфуция. Сонно бродит Шаванн, педантичным взором отыскивая позиции для снимков, и с недовольным видом дает на чай. Осматриваем жилище Кун-цзы, огромную пустую фанзу со столом для жертв. Во дворе традиционная реликвия: древний колодец дома Кунов. Солдаты, идущие за нами, смеются, играют, проводник выказывает знаки нетерпения. Выходим. Возле дома Конфуция стоит самое современное училище — постройка полуиностранного образца. Внутри грязно, пусто: сейчас вакации. По стенам висят карты европейского образца, доски. Элементарная европейская школа. Новый Китай вытесняет старый даже в самом его сердце!
С другой стороны храма Конфуция, тоже бок о бок с ним, находится самая большая лавка лубочных картин. Вообще в Цюйфу я, к своей радости, нашел такое разнообразие этих картинок, какое никак не ожидал здесь встретить. Накупил массу и теперь нахожусь во власти постоянных мыслей о диссертации.
Большинство картин, купленных здесь, имеют морализующий характер. Все основы конфуцианской морали запечатлены на них, конечно, отнюдь не в виде отвлеченных философских рассуждений, а в виде красочных сценок, изображаемых чаще всего, как театральное представление. Учение Конфуция, пронизывая на протяжении веков всю общественную жизнь Китая, не могло не всосаться в кровь народа. Действительно, кто станет оспаривать исключительную и демонстративную китайскую вежливость? «Китайские церемонии» сделали свое дело. Нигде, ни у одного народа, выражение «не понимающий вежливости»
С этими же «церемониями» связана совершенно сверхъестественная боязнь китайца «потерять лицо», т. е. быть поставленным в такое положение, при котором даже «церемонии» не прикроют сущности его поведения. В понятие «потери лица» входят даже такие простые вещи, как, например, отказ в ссуде денег, и этим объясняется всегдашняя боязнь китайца говорить о деле прямо, без третьих лиц.
