В старом Китае полностью

Багу — экзаменационные сочинения, требовавшие долгой мучительной тренировки, должны были служить показателем того, что человек «переварил» усвоенные им образцы классических форм родной литературы[43] и может излагать свои мысли в этих формах, считавшихся священными. Что касается содержания этих экзаменационных сочинений, то оно вполне соответствовало их архаической форме и должно было доказать, что молодой кандидат мыслит, действительно, по-старому и что на него можно положиться. Так, еще в 1895 г., вслед за разгромом Китая в войне 1894 г. с Японией, самый отличный из отличных кандидатов в экзаменационном сочинении, заданном императором на тему: как ему (императору) теперь быть, при столь трудных обстоятельствах, отвечал, что надо еще внимательнее отнестись к заветам древности и в самой личности императора найти свет и спасение. Конечно, подобные сочинения никогда не представляли литературных шедевров, а со временем и вовсе превратились в пустую схоластическую тренировку, но в продаже всегда имелись великолепно изданные произведения наиболее выдающихся кандидатов, жадно скупавшиеся подражателями. Теперь, после отмены экзаменов в 1905 г., они только загромождают книжные лавки как ненужный хлам (мы натыкаемся на них всюду). Да и само понятие «образованный по-старому китаец» тоже уходит в прошлое. Это был прежде всего человек, всей душой верящий в ценность и важность так называемого по-китайски «самопитания» из древней классической литературы. А вот чжисянь, хоть он и цзюйжэнь, этой веры уже не имеет. «Самопитание» разочаровало его, он тянется к «питанию извне». Несомненно, много читает, и, когда говорит о прочитанном, то преинтересно видеть, как воспринимается наша культура этой уже двойственной натурой. С воодушевлением говорит о Петре I, особенно о его роли в науке. Энергичная борьба Петра с интуицией и слепой верой в отправные пункты в русской дореформенной науке, конечно, не случайно находит восторженный отклик в его душе, ибо именно этот момент имеет место в науке китайской.

Но интереснее всего, пожалуй, было выслушать его мнение об Евангелии. Его поражает, как это Европа может жить Евангелием: «...ведь там обычные вещи, написанные без всякой учености, простым разговорным языком. Я читал — неинтересно, приторно, обыкновенно». Вот она, свобода суждения! И, осуждая ее, тем самым осуждаем самих себя, произносящих подобное же о классических творениях и мыслителях на Востоке (Коран и Конфуций). Библия читаема только потому, что вошла в наш мир путем пропаганды и проповеди. Секрет не в форме (утерянной) и не в содержании (скучном и для нас «детском»), а в заданном тоне. Суждение о Библии, произведении Востока, как о Ведах, Коране, Конфуции, было направляемо религией и общественным тоном. Никто не рискнул бы сказать: дрянь, макулатура, тощища! Однако вот именно это и слышишь от китайца (за спиной которого не стоит миссионер).

28 июня. Вот и месяц путешествия! Утром отправляемся к священному месту Китая, могиле Конфуция. Это в общем роща кипарисов, в которой стоит скромная могила с надписью: «Самый совершенный человек и первоучитель наш, мудрец Кун». Вокруг — целый город храмов, выставок, кладбищ. Некоторые храмы роскошной архитектуры, возобновляемой от времени до времени на щедрые пожертвования императорского двора, о чем непременно гласит какая-либо стела. Этих стел целые сотни, в том числе и на языке былых властителей Китая — монголов и нынешних — маньчжуров. Нам обоим приходит в голову, что надо бы вскрыть могилу Конфуция, чтобы там, быть может, найти ответ на то, что, как и чем писал Конфуций (как известно, он после себя не оставил в письменной форме ровно ничего). Это захоронение, вероятно, дало бы науке очень много. Однако фыншуй (геомантия) и окружающий народ этого не позволят... Мне бы хотелось дожить до этих раскопок, хотя не лишено вероятия, что при нынешней археологической вакханалии и при цене на археологические находки грабители опередят ученых.

Нас сопровождает толпа. Мальчонка, следовавший за нами по пятам, вдруг наткнулся на меня из-за угла и в паническом страхе, приковывающем к месту, закричал: «Я боюсь тебя, не пугай меня...» Ужасно было на него смотреть.

Заходим в храм Чжоу-гуна, конфуцианского героя-министра, который во время развала древней династии Чжоу проявил высшее благородство и верность законному претенденту на престол. Статуя Чжоу-гуна, как и статуя Конфуция, — воскообразная фигура в шапке с бахромой. Рядом с ней алтарь Лу-гунов, князей удела Лу (родины Конфуция).

Оттуда возвращаемся через деревню, где дудят и бубнят, прося дождя.