В старом Китае полностью

Огромный спрос на лубочные картины приводит к тому, что производство их процветает, и, действительно, мы видим, что по всему Китаю разбросаны фабрики, производящие эти картинки в массовом количестве путем последовательного накладывания одного деревянного клише за другим на один и тот же лист, причем одно клише дает рисунок, другое первую краску, третье вторую и т. д. Самый рисунок выполняется сяньшэном и для исследователя лубка, конечно, очень важно разобраться в том, что представляет собой этот выполнитель лубочной картины. Чтобы ответить на этот вопрос (так, конечно, как я его себе представляю), мне необходимо сначала сказать несколько слов о том, что такое китайское классическое образование. По Конфуцию культура — это превращение рядового человека в высшего и совершенного путем особой тренировки в усвоении древних текстов. Поэтому китайский ученик начинает не с детских текстов и легких рассказов, а сразу с конфуцианского канона. Выучив наизусть — непременно в совершенстве — и научившись понимать с полной отчетливостью и в согласии с суровой, непреклонной традицией все содержание этой китайской библии, которая, конечно, во много раз превосходит нашу, хотя бы размерами, не говоря уже о трудности языка, после этой суровой выучки, на которой «многи силу потеряли» и навсегда сошли с пути образования, ученик старой классической школы приступает к чтению историков, философов разных школ, писателей по вопросам истории и литературы, а главным образом, к чтению литературных образцов, которые он тоже неукоснительно заучивает наизусть. Не удивительно поэтому, что на каждом таком этапе образования с круга сходит все больше и больше учеников. Процент отсева — чудовищный, нигде в мире небывалый. Эти сошедшие с круга неудачники уже не считаются образованными людьми и составляют в китайском обществе какое-то ходячее недоразумение когда-то чему-то учившихся, все забывших, кроме элементарных требований орфографии и некоторых установок, выдвигаемых ежедневно теми группами, среди которых они разместились. К их числу принадлежат и те художники, которых мне довелось видеть на лубочных фабриках Пекина, Янлюцина, Цюйфу и, наконец, здесь. На фабрике эти полуученые полуремесленники занимают промежуточное положение: они и не рабочие, и не ученые. И это их половинчатое состояние полностью отражается на всей их продукции. Они упорно держатся за древние трафареты, восходящие в конце концов к конфуцианским, не считаясь с тем, что до сознания неграмотного потребителя доходит далеко не все. Нередко, не желая вводить живую речь, но и не владея полностью литературной, недоучка-живописец надписывает картины языком, являющимся сочетанием несочетающегося, «полубутылкой уксуса», как говорят китайцы. И на одной и той же картине могут встретиться иероглифы, не участвующие в речи и непереводимые на китайский слышимый язык, со стихами совершенно народного склада. Многие символы картин предполагают большую наличность историко-литературных предпосылок. Картинка, на которой веселый мальчуган гладит ярко раскрашенного петуха, раскрывшего клюв, а у ног его еле намечены пять цыплят, расшифровывается следующим образом: «Петух зовет пятерых цыплят» (цзяо у цзы), что в ребусном чтении значит: «Учил пятерых детей» и предполагает известный исторический анекдот о некоем Дао Юй-цзюне из Яньшаня (XI в.), запечатленный в памяти учившихся по конфуцианскому катехизису «Троесловие». Дао держал пятерых своих сыновей во всей конфуцианской строгости, и они прошли первыми на экзаменах и стали знатными сановниками. Вообще к изображению чиновничьего успеха эти, не получившие степеней и чинов, но мечтавшие о них неудачники прилагают совершенно неисчерпаемые способы. То же относится и к конфуцианской теме обожания монарха как отца, и чиновника как его представителя. Однако сяншэн, выполняя заказ населения, у которого гораздо большим спросом пользуются темы, близкие и понятные сердцу простого крестьянина, не может не считаться с этим. И вот он рисует театр, где все заучено, все известно и все любимо. Он изображает народные легенды, мифы, неукоснительно следуя при этом древнейшим традициям (первые ксилографы были пущены в VIII или даже VII в., а ханьские картины относятся к I в. до н. э. и даже раньше), и сам является носителем народных преданий, оставаясь в то же время и хранителем конфуцианских традиций. Эта двойственность авторов-художников вносит еще большую сложность в шаблон лубочных картин, берущий свои сюжеты из целого культурного моря и наследующий многовековую традицию. Во всяком случае, мне ясно, что этот лубок — область искусства, народного искусства, которое живет полнокровной жизнью и потому подлежит глубокому изучению.