Николай Степанович внезапно поперхнулся словами старой песни, такой знакомой, — сколько раз на вечеринках пета, по радио слышана… Теряя равновесие и чувствуя, что сейчас упадет на спину, он уцепился за планширь. Возвышенное возбуждение внезапно сменилось глубокой пустотой. Сознание заволакивалось наркотической дурнотой и бессилием. Николай Степанович вдруг начал задыхаться, еще не понимая, что судно перевалилось на другой борт, что он прижат к планширю грудью и рискует вывалиться в море. Судно рывком выровнялось и вроде бы стояло прочно. Николай Степанович ослабил бдительность и не уловил момента, когда палуба за его спиной снова начала проваливаться. Он не успел уцепиться за планширь и, стараясь найти равновесие, устремился спиной вперед, едва успевая переставлять заплетающиеся ноги.
Удар затылком о переборку свалил его на палубу. Темно-зеленая велюровая шляпа, купленная по случаю нового назначения, встала на ребро и задумчиво выкатилась за борт. Николай Степанович проводил ее взглядом. В иной обстановке он сказал бы вслед шляпе — «прощай, родная» или что-нибудь в этом роде. Но чувство юмора вылетело из него с ударом о переборку. Он лежал на спине, чувствуя, что ему даже удобно. Лежать было легче, чем стоять. Не так кружилась голова. Но ведь его могли увидеть в таком нелепом положении, и вряд ли кто поверит, что Знаменский загорает… Как только Николай Степанович подумал об этом — он попытался вскочить на ноги. Но он не смог уловить темпа качания судна и оказался только на четвереньках, головой в сторону крена.
Судно стремительно повалилось на борт.
Знаменский не смог удержаться, пошел юзом по наклоненной палубе и больно боднул головой железо. В отчаянии он замер…
Ему было очень плохо, так плохо, как давно не было. И хотелось попасть куда-нибудь в тесное пространство, ограниченное со всех сторон близкими стенками…
— Вы что ищете? — услышал он над самым своим ухом недоуменный вопрос, и сильная рука ухватила его за воротник пальто.
— В каюту… помогите добраться, — задыхаясь, простонал Николай Степанович, теряя рассудок и мужество. Он даже не приподнял головы. Его зверски мутило, и ему уже было совершенно безразлично, что кто-то придерживал его за шиворот, словно собаку за ошейник.
— Это можно, — спокойно пробасил тот, сверху. — Только в каюте хуже, это я вам точно говорю. В таких случаях на воздухе — милое дело…
— Но я прошу вас… будьте человеком…
— Хорошо, сейчас… — и обладатель баса, это был боцман, приподнял Знаменского под руки.
В каюте, действительно, лучше не стало. В душном застоявшемся воздухе вакханально размахивали коечные и иллюминаторные занавески. Они загадочно замирали под самым немыслимым углом к палубе. От их размахиваний и замираний веяло пьяным бредом.
Под столом шумно перекатывалась урна. Чемодан тяжело бился о переборки каюты, словно припадочный. Ночные туфли ползали одна за другой, словно в них бессмысленно метался укачавшийся невидимка.
Николай Степанович лег в койку на спину и, чтобы не вывалиться из нее, уперся ногами и руками. Происходило нечто отвратительное. Внутренности то теряли вес, то невероятной тяжестью заполняли грудь и живот. Николай Степанович задыхался, сердце останавливалось, голова разваливалась от тупой боли. В мозгу бродили обрывки незаконченных мыслей. Он глухо стонал, силясь как-то прийти в себя, но только окончательно истощил силы для сопротивления. И почти потерял сознание. Рухнуло представление о времени, Николай Степанович уже не понимал, где он и что с ним происходит.
Кажется, кто-то заходил к нему в каюту, наклонялся над ним, кажется, его о чем-то спрашивали, что-то заставляли пить, но потом, когда Николай Степанович вспоминал об этих часах, он не был уверен, что так оно и было. Может, все это ему пригрезилось в тяжелом бреду.
Он проснулся, или очнулся, ночью. Но какая то была по счету ночь — он бы не смог сказать. «Ока» вела себя тихо. Где-то далеко внизу с правильным ритмом работала машина. Корпус судна отвечал легкой вибрацией на каждый оборот винта. За иллюминатором все так же плакался ветер, напоминая о непогоде.
Николай Степанович пощупал голову. На затылке и темени ясно прощупывались мощные шишки, но они уже не причиняли острой боли. Мышление было ясным, хотя чуточку качающимся. Спать не хотелось, посасывало под ложечкой. Едва он очнулся — в его сознание стало вкрадываться какое-то тревожное чувство. Но это чувство не успело развиться в плохое настроение: без стука раскрылась дверь. Сначала просунулась голова. Мальчишески задорные глаза встретились с глазами помполита — и весь старпом появился в каюте. От него веяло морской прохладой и земной приветливостью.
— Как самочувствие, помполит? — улыбаясь, спросил старпом. — Извините, я без стука, мы уже привыкли, что вы не отвечаете…
— Мне кажется — выжил… Который час?
— Без пятнадцати четыре. Наверное, умираете с голодухи? Вы ведь двое суток ничего не ели…
— Двое суток?!
