Совсем не так представлял он свое появление на судне. План его знакомства с экипажем и делового, органического врастания в коллектив был разработан им до деталей…
Собственно, назначение на судно первым помощником капитана не вносило в его жизнь существенных изменений. С комсомольских лет занимался он деятельностью политической и воспитательной. Накопил в этой области достаточный опыт. К тому же он прошел исчерпывающий инструктаж в парткоме пароходства.
Перспективы его работы имели ясные, четкие границы, особенно в начальной, вступительной фазе. Первые два дня он решил целиком посвятить знакомству с личным составом корабля. В дальнейшем, углубляя это поверхностное знакомство, ему следовало изучить деловые качества тех членов экипажа, которые несли наиболее ответственные общественные нагрузки. Вероятно, в распределении этих нагрузок были допущены серьезные ошибки. В парткоме пароходства сложилось твердое мнение, что комсомол и профсоюз на «Оке» слишком инертны. Следовало немедленно вскрыть причины этой инертности, наладить работу общественных организаций.
В качестве дополнительной личной нагрузки Николай Степанович решил в самые сжатые сроки вникнуть в суть профессиональных особенностей труда и жизни кочегара, механика, матроса; изучить судно, на котором он собирался плавать, и хотя бы поверхностно — морское дело. Он надеялся, что прошлый опыт офицера береговой обороны сможет до некоторой степени облегчить эти задачи.
Знаменский привык по-военному не считаться со временем, не признавал усталости и был абсолютно уверен в успехе своего плана. И, без сомнения, так бы оно и было, если, бы не эта дикая история с укачиванием.
И вот теперь два дня оказались безнадежно потерянными.
Славное, должно быть, впечатление сложилось у команды от появления на судне такого оригинального и деятельного помполита!
А ведь старпом обещает, что это не последний шторм…
Николай Степанович почувствовал острое раздражение, оттолкнул в сторону поднос, стакан, тарелки. Он даже не заметил, как начисто умял всю еду. Организм, так сказать, брал свое.
«Ну что ж, будем бороться, — уже уверенней думалось Николаю Степановичу. — Не может быть, чтобы из пятидесяти моряков экипажа я оказался самым слабым и неприспособленным. Надо взять себя в руки. В конце концов я должен остаться в строю. Должен!» — несколько успокаиваясь, рассуждал он.
Вестибулярный аппарат помполита «Оки» постепенно приходил в норму. Но утром «Ока» вышла из Каттегата, обогнула узорчатый от многочисленных башен горизонт над мысом Скаген и вошла в Скагеррак, наполненный западным штормом. Крупная волна разбегалась от самых берегов Англии, судно тяжело боролось с ней. Ритм килевой качки был ровный, как качание маятника.
Николай Степанович поднялся и сел перед столом, сжав руками подлокотники кресла. Он твердо решил не ложиться и мучился сидя, загипнотизированный однообразием качки. Перед его лицом иллюминатор полз вниз, словно судно получило пробоину в носу и готовилось нырнуть под воду, потом начиналось нарастающее по скорости движение вверх — иллюминатор устремлялся в тусклое зимнее небо, чтобы остановиться и вновь начать тошнотворное падение.
В голове Знаменского накапливалась дурманящая пустота, сердце, казалось, останавливалось. Несколько минут упрямого сопротивления добавили к физическим мукам зрительную галлюцинацию: иллюминатор из круглого стал эллипсовидным, затем неуверенно разделился на два одинаковых иллюминатора, чуть меньше размером.
Николай Степанович все же перелез из кресла в койку. Лежа на спине, он чувствовал облегчение, но стоило оторвать голову от подушки, как снова начиналось… Подавленный и злой, он провалялся в койке еще двое суток, отказываясь от пищи и закрывая глаза, если к нему входили. Спать ему не хотелось, есть ему не хотелось, ничего ему не хотелось. Он даже не был уверен, хочется ли ему жить в штормовую погоду.
Физически он окончательно пришел в себя только на подходе к устью Темзы, но душевное его состояние оставалось крайне мрачным.
Когда Николай Степанович с остервенением скреб бритвой колючую щетину, стараясь не смотреть себе в глаза, за его спиной послышался шум, в зеркале появилось отражение старпома. Игорь Петрович еле сдерживал улыбку, а в его глазах угадывалось добродушное понимание ситуации. Он молча стал за спиной помполита.
— Из близких родственников, — не оборачиваясь, сказал Знаменский, — у меня сохранилась старая тетя. Так вот ее, единственную, я не люблю за утешительные речи. Ее просто хлебом не корми — дай кого-нибудь утешить.
— Ах, что вы, Николай Степанович, я ведь знаю, что вы теперь безутешны… Я вас понимаю. Если доктор подаст в суд, придется платить алименты за увечье. Но я зашел не утешать. Я зашел, потому что это входит в круг моих обязанностей — во-первых, и потому что мы с вами тут оба новички — во-вторых. Что же касается вашего недомогания — не придавайте ему трагического значения. А то на вас даже смотреть тошно. И чего вы так убиваетесь?
— Я потерял уйму времени по милости вашего шторма…
