Собственное резюме заставило Сомова задуматься. Себе он верил. Даже раздражение его поутихло. Александр Александрович был твердо убежден, что по физиономии, фигуре, осанке человека можно судить о характере. И сам почти не ошибался в своих предварительных умозаключениях. В данном случае в основе характера нового помполита несомненно лежали упрямство, решительность и солидная проломная сила. Нужно как следует присмотреться к помполиту, решил Сомов. «Бык есть бык. Выясним его бодливость», — закончил он свои размышления и поднялся на мостик. Лоцман уже стоял в ходовой рубке.
Едва Знаменский, вынесший от капитана обидный холодок, успел вернуться к себе в каюту, — на судне начались шум и суета. Коротко и тревожно прозвучали сигналы колоколов громкого боя, на палубе послышался топот торопливых ног, с мостика раскатисто прозвучала какая-то команда, а за бортом взвизгнула сирена буксира.
Николай Степанович прильнул к иллюминатору. Запыленное стекло и узкий сектор обзора только взвинтили его любопытство: он ничего не мог рассмотреть, но почувствовал, как судно качнулось и начало двигаться.
Береговой человек, впервые ступивший на палубу «своего» судна, Николай Степанович, естественно, не выдержал, толкнул раскрытый чемодан под стол, накинул на плечи только что снятое пальто и выскочил из каюты. Он нашел укромный уголок на ботдеке (шлюпочной палубе), между надстройкой и шлюпкой правого борта. Отсюда хорошо было видно все судно и открывался широкий обзор.
«Ока» отошла от причала. Два буксира разворачивали ее носом на выход из порта. Вскоре поворот был закончен, и сильный ветер вместе с угольной пылью больно стегнул Знаменского по лицу. Николай Степанович перебежал на противоположный борт, под прикрытие надстройки. Ослепленный, минут пять протирал он глаза, полные едкой пыли и слез, а когда спрятал платок в карман, увидел, что судно уже освободилось от буксиров и медленно двигается своим ходом к узкости, образованной молами волноломов.
Над головой Николая Степановича в снастях плакал штормовой ветер. Воздушные завихрения поднимали на палубе столбики мелкой черной пыли. Словно рассерженные змеи, они раскачивались над палубой и вдруг стремительно прыгали за борт.
Впереди открылось море. Черные провалы волн подчеркивали белизну хрупких гребней, освещенных косым вечерним солнцем. Тяжелые волны гнались одна за другой.
Иногда утонченный пенистый гребень, подхваченный шквалом, обгонял бег своей волны, опрокидывался и с шипением рассыпался в радужную водяную пыль. И тогда, вместе с гибелью гребня, разрушался и обезглавленный вал. Он становился плоским, замедленным, его распластывали своей тяжестью нагонявшие волны…
В слепом беге волны наталкивались на стенку южного мола. Встретив бетон, волны с грохотом разбивались, образуя белый хаос из мириадов водяных капель, устремляющихся ввысь. И едва этот белый прах начинал оседать в море — новая волна с грохотом дробилась о камни и смешивалась с прахом своей предшественницы.
Бетонный мол защищал от волн старую «Оку». Она шла пока в полосе спокойной воды.
Николай Степанович никогда еще не видел настоящего штормового моря. Картина шторма завораживала, опьяняла. Отсюда, с акватории порта, прикрытой молом, штормовое море решительно подчиняло себе все мысли Знаменского, все его настроение. Он начисто забыл, как принял его капитан Сомов, он забыл даже, зачем он стоит на борту «Оки», что будет делать здесь в ближайшие месяцы. Море, стихия, ветер, упругая волна — все это властно ворвалось в сознание Николая Степановича, очистило душу, заставило глубже вздохнуть, дышать полной грудью… Как-то естественно, сами собой, вспомнились слова старой песни: «Будет буря, мы поспорим и поборемся мы с ней». Он даже тихонько запел эту песню, потом запел громче и еще громче, совершенно не слыша своего голоса в грохоте прибоя. Какая-то стихийная радость и необыкновенная полнота жизни вдруг охватили все существо Николая Степановича, и он, нисколько не стесняясь, запел бы во все горло даже в полной тишине — пусть люди слышат!.. Ему хотелось широко поделиться своей радостью с людьми вокруг.
В эти минуты корпус «Оки» выходил из-под защиты южного мола. Судно вздрогнуло, покачнулось, тяжело выровнялось, потом качнулось еще раз, еще раз выровнялось и вдруг начало стремительно валиться, опрокидываться, без всякой надежды выровняться вновь…
