«Интересно, — думал Николай Степанович, — интересно, случайность это или умный психологический ход: Сомову дать спасательное судно.
Сомову, который никогда раньше людей не ценил, не дорожил ими, не считался ни с кем, — Сомову поручили спасать людей. И вместе с тем — спасатель дан Сомову, несомненно даровитому, смелому капитану…
Что толку — дать спасатель беспомощному человеколюбу? И все же интересно: спасатель — Сомову…
А может быть, это и был самый правильный выход?.. И Сомов, годами скованный различными формальными условностями, теперь вдруг развернулся по-настоящему, ибо где-где, а на спасателе и опасности и риска больше, но сам-то риск оправдан. И неожиданно у Сомова оказались развязаны руки — рискуй, можешь, на то ты и спасатель…
Интересно, как он теперь с людьми?»
— Ну, спасибо, други, пора мне. — Сомов тяжело поднялся. — Спасибо, что не забыли, — он снял с вешалки свою меховую куртку. Игорь Петрович помог ему одеться. — Все-таки шесть лет проплавал я на «Оке», срок! — и Сомов значительно посмотрел на Знаменского, крякнул, пожал всем руки, вышел. Его проводили до самого трапа «Нептуна», и он остался этим очень доволен, с верхней ступеньки помахал рукой, шагнул в коридор своего спасателя…
Перед сном Николай Степанович нерешительно остановился у капитанской двери. Шубин, конечно, устал, но помполиту не хотелось откладывать на завтра: нужно было посоветоваться с Шубиным о некоторых предложениях пароходству, которые помполит собирался изложить в своем рейсовом донесении.
Дверь была приоткрыта, горел свет. Николай Степанович осторожно заглянул, боясь разбудить капитана, если он уже заснул. Но Шубин не спал. Он сидел за письменным столом, задумчиво держа в руках фотографию жены и сынишки. Снимок этот обычно висел над столом.
Николай Степанович отпрянул от двери и прошел к себе.
В этот вечер он долго не мог заснуть. То тихой чередой, то стремительной кинолентой проносились перед ним картины только что законченного рейса. Шторм… господин-товарищ Гофман… «Ока» на грани аварии… капитан Сомов и его «Нептун» — спасательное судно спортивного вида…
И вся эта документальная кинолента близких воспоминаний заканчивалась Шубиным, который сидел у стола с фотографией жены и сынишки.
Помполиту показалось от двери, что на щеке Шубина что-то странно блеснуло… Это мог быть отсвет от настольной лампы. Просто — отсвет от настольной лампы.
Сутки спустя, когда «Ока» значительно погрузилась корпусом, а трюмы наполовину заполнились грузом, Шубин сидел у себя в каюте и готовился к новому рейсу.
В дверь постучали. Шубин поморщился, предвидя нудный разговор с очередной береговой комиссией. Рейс предстоял долгий, нужно было посмотреть карты, полистать лоции.
Но в каюту вошел старший механик в полной парадной форме. Сухие его губы были решительно поджаты. Шубин облегченно вздохнул — слава богу, не комиссия.
— Капитан Сомов просил передать вам привет, — сказал Жабрев, глядя прямо на Шубина, чего последнее время за «дедом» почти не наблюдалось.
— Благодарю. Он заходил к нам на «Оку»?
— Нет, я был у него на «Нептуне». Разрешите, я сяду, капитан?
— Разумеется. Ну, как вы нашли Сомова? Он изменился?
— Нет. Думаю — нет, не столько изменился, сколько делает вид. Не подумайте, что я наговариваю на Сомова. Смешно ждать от Сомова разворота на сто восемьдесят градусов… Когда Сомов заикается о гуманности и всяких таких штучках — он, простите, смешон, как медведь в посудном магазине…
— Почему, если не секрет?
Стармех холодно посмотрел в глаза Шубину.
— Не секрет, но мне не хочется детализировать. Сомов — это Сомов, это тип, не мне его судить, не мне над ним смеяться. Все, Вячеслав Семенович, я устал, и мне надоело. Вот рапорт.
Шубин взял рапорт. Прочитал.
— Вы даже не хотите идти с нами в рейс?
— Не хочу.
— Странно. Я обещал вам выговор, а вы уходите…
Жабрев усмехнулся.
— Эта награда от меня не уйдет, выдадут копию вместе с отпускными.
— Значит, категорически?
— Абсолютно, — непримиримо мотнул головой стармех.
— Но вы обязаны были подать рапорт за две недели до ухода. Я запросил бы вам замену…
— А нечего и запрашивать. Второй механик вполне заменит меня. Остальных вы просто передвинете в должностях с повышением. Разрешите, я сделаю пометку об этом в рапорте.
Жабрев склонился над бумагой, а капитан задумчиво смотрел на его аккуратную, промытую лысину: что там, под ней? Что делает жизнь «деда» такой безотрадной, напряженной и неуютной?
— Георгий Александрович, все-таки мне кажется, вы это зря, сгоряча… — сказал Шубин, пытаясь найти основу для соглашения. — Ну в чем дело? Что вас так уж не устраивает на «Оке»?
— Мне не по душе здешняя атмосфера, капитан, я устал. Я старший механик, а не классная дама. Вам нравится возня с людьми — ради бога, возитесь. Я предпочитаю обслуживать механизмы. Машины — замечательная вещь… А люди — раз уж нельзя без них обойтись, — люди должны работать. Вкалывать, как говорится. Хочешь — работай, не хочешь — катись. А из меня тут хотят сделать то классную даму, то общественного затейника, то санэпидстанцию… А я хочу быть механиком. И только!
