Чтение ее было беспорядочным, она хваталась за книги, как за спасательные круги, но, в отличие от утопающего, частенько отбрасывала их в сторону, недочитывала: не то, все не то — сентиментально (Люся говорила — слюняво), вымученно, неинтересно. Люся была категорична в суждениях и остра на язык, что не раз давало повод ее родителям (и не только им) вздыхать: ох уж эта современная молодежь…
Люся смолоду чрезвычайно редко заглядывала в зеркало, — вот это всерьез отличало ее от сверстниц. Люся считала, что мыслящий человек, лаже если он хороший спортсмен, не может выглядеть легкомысленно. Лично ей — считала Люся — к лицу некоторая задумчивая грусть, сдвинутые брови, сосредоточенность. Но именно зеркало всякий раз убеждало ее — нет, девочка, ты не Спиноза, не Платон, даже не Сократ, — ты просто Люська с Лесного проспекта, у тебя первый разряд по плаванию, второй по лыжам, у тебя шелушится лоб, у тебя неприлично зеленые глаза и не совсем римский нос. Может быть, именно зеркало и отговорило Люсю пойти на философский факультет. Она действительно редко грустила и не часто задумывалась, как-то все некогда было: то зачеты, то соревнования. В десятом классе она, неожиданно для себя, по-настоящему увлеклась биологией и — неожиданно для родителей — решила стать оленеводом.
Оленеводы в Ленинграде не очень нужны. Но Заполярье, как будущее место работы, Люсю вполне устраивало: она терпеть не могла жары и ни за что бы не согласилась работать, скажем, в заповеднике «Аскания-Нова». Но Заполярье совсем не устраивало Люсину маму, да и папа, хотя по своему обыкновению помалкивал, тоже дал понять, что Заполярье — это, так сказать, хм, да, не лучший вариант.
Дома состоялся один крупный разговор и следом — множество менее крупных, но не менее драматических. Перед всяким таким разговором, как только атмосфера начинала накаляться, Люся чапаевским голосом произносила: психическая? черт с ней, давай психическую… Мама (после пятого разговора) быстро уставала и начинала тихонько плакать (ах, слезы женские — говорила Люся), папа сердито шуршал газетой, но Люся — не столько из убеждения, сколько в пику родителям — твердо стояла на своем.
— Ты же обожаешь замшу, — подготовленно возражала она маме, — ты любишь замшевые туфли, ты в доску расшибешься, но носить будешь только замшевые перчатки, даже сумочка у тебя всегда замшевая, где ты все достаешь?.. А олень, рогатая скотина, — это и есть замша, самая натуральная… И я обещаю тебе, что буду твоим самым аккуратным поставщиком, замшей тебя дочь обеспечит…
Разговоры так и кончались ничем. Люсе, как и многим из нас в молодости, присуще было некоторое бессердечие по отношению к своим родителям. И только однажды она поколебалась в своей уверенности, в своей будущей приверженности Заполярью и рогатым оленям, о которых имела пока очень отдаленное представление. Мама, вместо обычных слез, просто вздохнула и сказала:
— Ах, Люська, долго ли мне осталось носить эти замшевые перчатки…
Люся тогда впервые серьезно расстроилась, потому что вдруг старая истина «все мы смертны» повернулась к Люсе и открылась ей, лично.
Но все-таки Люся осталась верна себе, поступила в институт, училась, готовилась стать ветеринаром-оленеводом, хотя мама и подумывала про себя — пройдет год-два, дочка опомнится, и перейдет в университет, и окончит его, и останется в Ленинграде, и не надо от дочки из Заполярья никакой замши, тем более что Клара в соседней «Галантерее» полна сил и здоровья и держится за свое галантерейное место зубами и ногтями.
Прошел год, прошел второй, а Люся все не переходила в университет, и все меньше оставалось надежды видеть дочку около себя… Что поделаешь, в молодости так быстро проходит горечь открытия старых истин…
В шестнадцать лет Люся почувствовала определенную тревогу, причиняемую ей собственной внешностью: она ощутила себя, вдруг, стройной, спортивной, большеглазой. Люся шла по улице, независимая, как и прежде, и вдруг ловила на себе чей-нибудь упорный взгляд. Она никогда не оборачивалась на взгляды — еще не хватало! — но знала, если смотрит женщина или девушка — то это ординарная зависть: на Люсе кофточка от Клары, или туфли от Клары, или шарф от Клары, вся эта галантерея неизменно привлекает дамское внимание. Люся презрительно поводила плечом, она никогда не понимала тряпичной зависти; если бы не мамины заботы, Люся всю жизнь бы ходила в тренировочном костюме и не чувствовала бы себя хуже. Если она ловила на себе мужской взгляд — ей становилось как-то не по себе. Шарфики-кофточки имели тут третьестепенное значение. Некоторые встреченные ею парни, совсем незнакомые, замедляли шаги, оглядывались, а иногда даже шли за ней. Самые настырные подходили, предлагали познакомиться, каждый по-своему глупо. Она не отвечала обычно, просто дергала плечом и шла дальше. Иногда отвечала. В обоих случаях парни тотчас отставали.
