Карасев пересел на другую парту и упорно прятал от Люси глаза.
Так была погублена самая безоблачная и стойкая ребячья дружба. Дураком себя признать Игорь отказался категорически.
А в восемнадцать… Люся влюбилась. В оперного артиста итальянской школы. В ее сердце постучался его волшебный голос…
Конечно, это была скорее любовь к искусству. Конечно, Люся никому не поверяла своей тайны…
Полгода спустя она впервые увидела своего кумира. Увидела из партера концертного зала, втрое переплатив за билет у входа.
Увидела — и похолодела, и замерла. А потом до неприличия громко расхохоталась: толстый плешивый певец напоминал старое плюшевое кресло. Хорошо еще, что ее смех, которого она не могла сдержать, совпал с очередными бурными аплодисментами. На Люсю начали оборачиваться, и она, все еще фыркая, быстренько пробралась к выходу. «Невежливо, девушка, фу, до чего невежливо, — успела сообщить ей какая-то грымза-меломанка. — Невежливо, и ничего смешного». «Ах, ради бога, это я над собой», — светски сказала Люся и ушла с концерта. Как-то сразу отпала необходимость слушать прекрасный итальянский голос.
Она ходила по улицам часа три и думала о себе и старых друзьях, и с сожалением поняла, что зря переставала здороваться, зря высмеивала их, зря публично предавала анафеме. Можно было просто не заметить, обратить все в шутку, не доводя до сведения широкой публики. Ведь, если по совести, ей всегда было как-то не по себе, если сосед по парте, Ига Карасев, почему-либо не приходил в школу: болел или опаздывал. Люся сидела одна, и школьная парта представлялась ей весами, на одной стороне которых она, а на другой — никого, и она бессмысленно перевешивает свою чашку… В таком, потерянном, равновесии Люся находилась до тех пор, пока Игорь не занимал своего места. Люся делала равнодушное лицо: «Где плавал, Карась?» «Купался в гриппе», — отвечал Игорь или что-нибудь в этом роде. В разговорном жанре Карась всегда был на уровне задач. И все-таки, когда Игорь сунул ей в портфель свою дурацкую тетрадь, она обошлась с ним почти так же, как с другими воздыхателями. Отчасти — из растерянности, отчасти — из действительной чепухи, которую Игорь нес на многих страницах. Игорю явно изменило чувство юмора. Но, может быть, это и есть главная примета настоящей влюбленности? Тогда ей, Люське, изменило чувство такта. Но теперь — что поделаешь… Люся снова вспомнила о концерте, с которого сбежала, и снова расхохоталась: это ж надо уметь — влюбиться в плюшевое кресло. Прохожие оглядывались на нее.
Три года спустя в Одессе, на Приморском бульваре, Люся отмечала свою победу на четыреста метров брассом. То был банкет на двоих; за столом с Люсей сидела подруга по команде, пришедшая к финишу секундой позже. С одесских небес жарило отчаянное черноморское солнце. Девушки-северянки наслаждались тенью и мороженым. В высоких тонконогих вазочках, оседая и теряя форму, таял разноцветный пломбир, третий или четвертый по счету. В это же время на строгом Люсином лице замораживалось и каменело выражение крайнего равнодушия. Ледяным равнодушием Люся защищалась от упорного взгляда из-за соседнего столика. Туда Люся взглянула только мельком — и уловила лишь новенькую морскую фуражку, немигающие прищуренные глаза и прямые негодяйские усики, какие носят интеллигентные киногангстеры. Больше она не смотрела в ту сторону, незачем, все и так ясно.
Подруга было зашептала: «А он ничего, ты зря…» Но Люся только дернула плечом и поспешила расплатиться. С нее хватит.
Из кафе они вышли вместе — две подруги и загорелый моряк, блиставший своими нашивками и фуражкой. Он обогнал их.
— Прошу прощения, — сказал он, внезапно повернувшись к девушкам. — Мне нужно сказать вам несколько слов, — продолжал он, обращаясь уже лично к Люсе. — И не смотрите по сторонам, — добавил он, — милиционер не понадобится.
Он крепко взял Люсю за локоть, и она послушно пошла рядом с ним, сама удивляясь своему послушанию. Девушка, пришедшая к финишу секундой позже, нерешительно следовала позади.
— Я не могу понять, Люсь, ты действительно меня не узнала или притворяешься? Или это теперь твой принцип — старых друзей побоку?..
Люся, еще ничего не придумавшая в ответ этому нахалу убийственно-саркастического, пристально взглянула ему в лицо. Через загар, морскую форму и негодяйские усики с трудом просматривался Игорь. Игорь Карасев, в просторечии Ига, или Карась, как угодно, столько сидели за одной партой, как она его сразу не узнала, нахала! Вырос, загорел, эти усики, пижонистая фуражка, — но все тот же Карась!
— Карась?
— Вот именно!
— Ну, знаешь…
— Вот именно!
— И я очень рада, — созналась Люся, — правда. Марина! — обернулась она к подруге, — какая встреча…
Но Марины и след простыл, она исчезла секундой раньше. Удивительно сообразительная попалась Марина.
