— Прежде всего, ответ вопросом на вопрос означает нежелание разговаривать. С вашей стороны это несколько бестактно, старпом: вы разговариваете — как бы вам объяснить? — с человеком старшим по возрасту и положению… А? вы этого не находите? Я могу позволить себе некоторые вольности в разговоре с вами и охотно позволю, если вы заслужите, а вы на это пока не имеете права, старпом. Запомните, пожалуйста. Вот когда мы поменяемся местами и вы мне сможете сказать, что на ботдеке не задраены бортовые лючки бункеров, чехол на левой шлюпке не завязан, а главная антенна не поднята на место, — вот тогда… Тогда все вольности в разговоре будут за вами. Между прочим, я восемь лет проплавал старпомом, и мне ни разу ни один капитан не делал подобных замечаний, до сих пор горжусь этим. Я приказываю вам относиться внимательней к выполнению ваших обязанностей. Вы слишком много думаете о жене, как я заметил, и слишком мало о судне. Рекомендую поступить наоборот: легче будет плавать… мне, во всяком случае. Отметьте точку на карте.
— Я только что нанес на карту место по радиопеленгу и по линии положения Луны. Вы примете во внимание эту точку?
— Нет. При живом капитане можете не утруждать себя астрономическими наблюдениями. Этим вы займетесь, если я внезапно умру в море, царство мне небесное. Если мне понадобится астрономическая точка — я определю ее сам, пока не разучился. А сейчас мне нужно счислимое место, место судна по приборам. Понятно, старпом?
Видимо, старпому было все ясно, потому что он молча прошел в штурманскую рубку. Сомов последовал за ним, сохраняя на своем лице выражение глубокого недовольства.
Нанеся счислимую точку на карту, старпом, возвратился в рулевую рубку, а Сомов склонился над столом.
— Ложитесь на двести семьдесят! — скомандовал капитан.
Старпом повторил команду рулевому. Проследив выполнение поворота на новый курс, Сомов еще некоторое время постоял молча, глядя на карту, потом удалился к себе в каюту, мрачней, чем появился.
Игорь Петрович посмотрел ему в спину недобрым взглядом. Он не мог привыкнуть к капитану Сомову. Каждая встреча с капитаном приводила его в уныние. Постоянные оскорбительные замечания, нотации с претензией на едкое остроумие, подчеркнутое пренебрежение его штурманскими навыками — все это вызывало в Игоре Карасеве законно резкое чувство протеста. Ни разу он не ответил Сомову грубостью на грубость и даже, вопреки своему обычаю, продолжал называть капитана по имени-отчеству. Однако терпение его истощалось. Он еле сдержал себя, когда Сомов грубо вмешал в свое замечание Люсю. Эта сдержанность уже стоила Игорю Петровичу значительных усилий. Сдержался он только потому, что Сомов явно провоцировал его на срыв.
Мелочная придирчивость и грубость Сомова становились невыносимы. Карасев терял остатки уважения к Сомову, но пока сдерживался — из ссоры капитана со старпомом ничего доброго для судна и экипажа не предвидится. Впрочем, для самого старпома — тоже ничего.
Александр же Александрович методически старался довести своего старпома до взрыва. Открытый скандал развязал бы ему руки, предоставил бы возможность избавиться от Карасева. У капитана Сомова были к тому основательные причины. Старпом не понравился ему с первого взгляда: у него было слишком самостоятельное лицо и умные глаза. Казалось, эти глаза обладали способностью проникать в самые сокровенные уголки чужого сознания. А Сомов не любил, когда в его сознание — даже чисто условно — кто-либо проникал. От взгляда старпома в душе Александра Александровича всегда зарождалась неловкость, привычно перераставшая в раздражение. Неприязнь, которую испытывал капитан к своему старпому как физиономист, подкреплялась и более существенным фактом.
Как-то на вахте старпома Сомов допустил судоводительскую ошибку, которая могла стать роковой: прокладывая новый курс, он неверно снял отсчет с транспортира и отдал команду. Судно сделало поворот, а затем начало приближаться к опасной каменистой банке, не имевшей навигационного ограждения. Проследив смену курса, Сомов ушел в каюту. Но едва он опустился в кресло и взялся за «Огонек», старпом снова вызвал его на мостик.
— В чем дело? — строго спросил капитан.
— Я отвернул двадцать градусов вправо, Александр Александрович. Вероятно, вы ошиблись — новый курс проложен через банку.
— Я? Ошибся! — сразу задыхаясь и багровея, заорал Сомов. Он даже не знал, с чего начать разнос этого наглеца, который и на мостике-то без году неделя! Никогда ни один штурман не мог похвастать, что уличил капитана Сомова в ошибке. Даже если капитан Сомов не спал двое суток. Трое суток. Четверо суток. Неделю!
— Посмотрите на карту, Александр Александрович, — спокойно возразил старпом, менее всего настроенный выслушивать капитанские восклицания.
Сомов поспешно прошел в штурманскую рубку. В голосе Карасева была непонятная уверенность. Из раскрытой двери тотчас же раздались неразборчивые слова всех калибров, а вслед за тем послышался шум от разбрасываемых в стороны карандашей и прокладочных инструментов.
