Но, кроме того, старший штурман имел дело с живыми людьми, с моряками, основную часть которых составляла молодежь. Он нес моральную ответственность за формирование их характеров, дисциплинарную собранность, за рождение их духовных запросов. Ему доверялся сложный труд воспитателя. И от этой задачи хороший старпом не мог отвернуться, не мог отмахнуться, как делал капитан Сомов: этими людьми старпом руководил, эти люди выходили на авралы, когда в ураганном море судну грозила смертельная опасность. В этих людях любой уважающий себя старпом видел не только подчиненных, но и близких друзей, готовых прийти на помощь в трудную минуту. Тогда только старпом мог всегда точно знать — на кого он может положиться, тогда только возникала в экипаже та атмосфера, которую принято называть духом коллективизма.
Конечно, в таком важном деле не все зависит от одного старпома, но старший штурман на хорошем судне всегда должен быть примером остальным командирам…
Вот, очень коротко, только часть тех дополнительных забот, которые ложатся на плечи старшего штурмана помимо его обязательных судоводительских вахт.
А теперь вспомните, как на берегу. И ремонтной бригадой, и гостиницей, и приличной столовой в условиях берега руководит полноправный начальник. А каждый начальник непременно опирается на своего заместителя и технических работников. И все они заняты целыми днями по самое горло…
Еще маленькое усилие вашего воображения: сведите теперь всех этих начальников в одно лицо, сократите заместителей, счетоводов, бухгалтеров, поручите всю их работу одному этому лицу — и вы получите скромное представление о свободном времени старшего штурмана «Оки» Игоря Карасева. Действительно, он может спокойно отдыхать после вахты…
Но в это утро Игорь Петрович изменил давно установленной привычке, закончив вахту, заниматься судовыми делами. После завтрака он прошел к себе в каюту, вызвал боцмана, сделал ему несколько распоряжений, в том числе по ботдеку, и остался один. На душе у него было скверно. Ему хотелось серьезно подумать о Люсе, о себе, общем их будущем, о плавании, которое становилось тягостным из-за мелочных придирок Сомова.
Игорь Петрович выдвинул ящик стола, достал три измятых листка Люсиной записной книжки. Перед глазами запрыгали те же неровные, торопливые буквы, составляющие всего несколько горьких фраз: «Милый Игорь! Я не могу больше! Я люблю, очень люблю тебя, но у меня нет больше сил. Я хочу настоящую семью, живого мужа дома, а не его фотографию. Умоляю — подумай об этом. Мне хочется, чтобы у ребенка был отец. Я не хочу ребенка без отца. Поэтому…» Мысль заканчивалась на четвертом листке, унесенном ветром в море. На Игорь Петрович догадывался, что было написано на том листке.
Убедительная сила этих прыгающих букв в том и заключалась, что не содержала в себе тонкой продуманности письма, рассчитанного на психологический эффект. На столе перед Игорем Петровичем лежал слепок Люсиных чувств. Их горькая неподдельность не вызывала сомнений…
Игорь Петрович задумался. Однако его размышления не раскрывали перед ним ни новых надежд, ни утешительных перспектив. Будущее рисовалось мрачным. Он спрятал листки в стол.
Какие-то смутные мысли, мысли без определенной окраски, ходили по кругу в его сознании, и он сам понять не мог, о чем же конкретно он думает и думает ли о чем.
Беда была все-таки в нем самом. Он не мог принять решения, а время компромиссов, видимо, миновало. И на «Оке» он был пока новичком, и ни с кем близко не сошелся — ни поговорить, ни посоветоваться, ни душу отвести…
Дверь за его спиной скрипнула.
— Вы не отдыхаете, Игорь Петрович? — спросил голос помполита. Знаменский был явно чем-то взволнован или смущен. — Мне бы хотелось поговорить с вами. Если можно сейчас…
— Ну что ж, входите, садитесь, давайте говорить, — без особой радости ответил старпом. Он был слишком подавлен собственным состоянием, и в эту минуту ему не хотелось ни разговаривать, ни вникать в чужие волнения.
— Вы извините меня, Игорь Петрович, — замялся Знаменский, — я, кажется, не вовремя… Разговор у меня не срочный, и можно отложить, поговорим в следующий раз…
— Нет-нет! — Игорь Петрович вскинул голову, глаза его блеснули, он словно очнулся. — Николай Степанович, слушайте, садитесь, ради бога, давайте поговорим. Давайте поговорим, — повторил Карасев, — честное слово, я соскучился по неофициальному разговору, давайте поговорим, — Игорь Петрович произнес все это в каком-то запале, в лихорадке. — Да сядьте вы, наконец!
Знаменский внимательно посмотрел на старпома.
— Это другое дело. Теперь сяду. Ну, так кто первый?
— Вы, конечно. В порядке поступления заявок, — сказал Карасев.
