— Он был хороший мужик, грамотный, смелый и вежливый, — ответил Игорь Петрович с некоторым даже вызовом. — Он был совсем не того, и мы были не этого, можете не сомневаться. Пойдете в Латинскую Америку — поймете, с чем едят такие рейсы. Эти санаторные плавания могут довести до желтого дома. Мне, например, после двух месяцев уже сугробы снились, сплю и всю ночь снежки леплю, утром даже руки болят… А кочегары… Да если человек в кочегарке два раза через тропики прошел — ему надо персональную пенсию давать. Кочегарка на экваторе — филиал ада. Только чертей нет, потому что в аду все-таки прохладнее… Через три месяца плавания мы начали избегать друг друга. Тут уж ничего не поделаешь, никакое просветительство не помогает. Весь запас необыкновенных историй рассказали и прослушали. Соберемся в кают-компании на обед, отжуем свое — и на вахту или в каюту. Поверите, книга в голову не лезет, радио слушать противно, сидишь и считаешь, когда до своего порта дотащимся, когда своих увидим. Вот мы тут представителей ругаем, а в океане — хоть бы один явился, хоть самый занудливый. Мы бы его на руках носили, мы б ему заявку золотыми буквами написали — лишь бы свежий человек…
— А что, помполит тоже в каюте сидел?
— Да нет, почему же… Внешне все было как обычно — был хоровой кружок, устроили плавательный бассейн на корме, занятия, лекции, собрания, газета — все нормально. Не в этом дело, — люди меняются. Пресыщаешься знакомым обществом, дальше некуда. Вдруг видишь — один редко бреется, другой чавкает над борщом, третий еще что-нибудь… Одни и те же лица, изо дня в день, почти полгода… На судне никто не сошел с ума, обошлось без глупостей. Видимо, дисциплина и тренировка все-таки сказываются. Но не дай бог ходить всю жизнь вот в такие затяжные рейсы… На мостике, конечно, спокойствие и благодать, впереди никого, по бортам никого, по корме никого, под килем три километра воды… А вот я сам слышал, как взрослый сильный мужик ревел по ночам. Взбрендило ему, что жена изменяет. Ревет — и все. Он в соседней каюте жил, мне слышно. Спать не дает и ревет натурально, и мне уже всякая дрянь в голову лезет, головой мотаешь, а не отмотаться. Ну, я выдержал характер — одну ночь, ушел из каюты и спал на мостике. Думаю — бывает, мало ли… сунешься сочувствовать, схлопочешь по морде, и он же будет прав, не суйся. Пройдет, думаю. А на вторую ночь слышу — опять. Он там, за переборкой, ворочается, вздыхает, стонет, зубами скрипит. Потом заплакал, тихонько так, повизгивает как щенок. Ну, я к нему не стучался, дверью хлопнул, резко вошел. Брось, говорю, думать, не думай, говорю, а то еще чего придумаешь… Он мне все рассказывает, про письмо какое-то, старое, про слова какие-то не такие, в общем — накрутил себя мужик. И не может остановиться. Ну, я его успокоил, как мог, привиделось, говорю, брось психовать. Был у меня запас — выпили мы, вроде отошел. Потом, как в Виндаву пришли, жена его приехала, встречала, все нормально. Приходил ко мне, извинялся. Климат, говорит, действует или какой тропический комар укусил. Ничего, говорю, бывает. Нормально, в общем, кончилось. И должен вам сказать, Николай Степанович, что этот механик вовсе не был истеричкой. Самый нормальный человек, во всех отношениях. Но его нельзя было надолго отрывать от берега, от семьи. Пока плавали на коротком плече, он еще держался. Тут через неделю-две все-таки можно по твердому пройтись, в кинишко сходить на берегу, телевизор посмотреть. А в океане он не выдержал. Мысли полезли — и готов.
Знаменский слушал старпома с напряженным интересом. Карасев отметил про себя: «А слушать он умеет, слава богу, это уже не мало…»
За годы плавания Игорю Петровичу встречались разные капитаны и разные помполиты. Знаменского он почти не знал, но ему понравилось в Николае Степановиче уже и то, что он успел заметить в помполите: чувство юмора, трезвость ума, простота, советская убежденность. К этому теперь можно добавить умение слушать. Не так мало, если разобраться…
— Да-а… — протянул Знаменский.
— В каком смысле? — спросил Игорь Петрович. — Думаете, сколько-нибудь преувеличиваю? Ни-ни, у вас еще будет время убедиться во всем самому. И не исключено, Николай Степанович, что вы лично запросто перенесете первый такой трансатлантический рейс. Первый, я подчеркиваю. Но и в случае такого успеха — не торопитесь с выводами. Море вообще не любит быстрых выводов… Не забудьте, что вам мореплавание в новинку. Для вас оно насыщено новизной, и все новое так или иначе будет интересно. Главное — вы еще не устали от накопления тоски по семье, дому, берегу. Это накопление происходит постепенно, с годами, и если вы вдосталь поплаваете, вы это будете чувствовать…
— Да я вроде уже, — улыбнулся Знаменский.
— Ну, это еще цветочки!.. Так вот, Николай Степанович, трудно сказать, что лучше — легкая жизнь дальних рейсов или суматоха на Балтике и в Северном море, с недосыпанием, переработками, дерганьем в порту. Кому что нравится. Выбирать, правда, не приходится, жизнь наша — куда пошлют… Вот так.
