Я ничего не сказал, но Индра, должно быть, заметила, что я опечалился, потому что поспешила добавить:
— И конечно же ты. Ты, Сем.
— Угу.
— Сердечно благодарю тебя за то, что ты пытался помочь мне.
— Да ничего особенного.
Мы с ней надолго замолчали, а потом я сказал:
— Ну, я пойду.
— Если хочешь.
Я подошёл к двери, но у порога остановился. Мне кое-что пришло в голову, и я не знал, надо ли об этом говорить. Может, меня тогда будет видно совсем насквозь? Но мне захотелось, чтобы Индра знала про меня всё. Чтобы она смогла увидеть меня.
— Надо было мне тогда вступиться, — сказал я и обернулся.
— Что-что? — переспросила Индра.
— Когда она его била. Мне надо было вступиться.
— Зачем?
— Ну, он же мой младший брат. А младших братьев надо защищать.
Индра задумалась — непохоже, что она меня поняла. Наконец она вскинула голову и улыбнулась.
— Не тревожься, Сем. По-моему, с Иммером не случилось ничего дурного. Он выглядит бодрым и счастливым, правда?
— Ну да. Да.
Я вышел и стал спускаться по длинной винтовой лестнице.
Когда я возвращался в детскую, звериные головы таращились на меня со стены коридора. Смотрели стеклянными глазами — чёрными, блестящими, пустыми. А у Тюры стены были голые. Только старые газеты на самых затёртых местах. А ещё сундучок, который она соорудила из ящика из-под сахара и в котором хранила свою скудную утварь. Две тарелки и кружка. Поцарапанный стаканчик, из которого пила квас, — наверняка она его где-нибудь нашла.
Не знаю почему, но мне пришло в голову, что в этот стаканчик было бы очень красиво поставить цветок. Тот самый, который Иммер сорвал в день, когда она вела нас из приюта к себе домой. Когда мы с ним шли, взявшись за руки, и сами сияли как солнце, а солнце висело в небе, как большой круглый одуванчик.
Но Тюра так и не поставила одуванчик Иммера в стакан. Она сунула его в карман и там забыла. В одуванчиках и нейзильбере есть что-то бедное. Над приёмными детьми фонарь светит тусклее, и я, наверное, должен был понять, почему Тюра не поставила одуванчик Иммера в стакан с водой. Я должен был понять, что значит быть ребёнком Тюры. Но я не захотел ничего понимать. В тот день я просто радовался. Светился на пару со своим братом. Мне хотелось сказать ему, что приёмная мама забрала нас, чтобы мы оба стали хорошими мальчиками.
Иногда кто-нибудь из поданных Индры отправлялся обследовать замковые подвалы. Там, в каморах и кладовых, свален был всевозможный хлам, оставшийся после людей, которые жили здесь в давние времена: сундуки со всякой утварью, бочки и глиняные кувшины с высохшим содержимым, рваные башмаки, пушистые шали — добро, густо припудренное пылью.
Однажды в ветреный день, когда облака плясали на небе, Брунхильда раскопала в куче старья маленький парус. Стоя посреди двора, она чесала макушку, а все прочие столпились вокруг неё, разглядывая парус круглыми глазами.
— Наверняка это парус для маленькой лодки, — с важной миной объявил Чернокрыс. — Для крысолодки.
— А мне кажется, этой штукой махали на еду, чтобы быстрее остывала. — И Брунхильда помахала парусом, словно перед ней дымилось фазанье жаркое, которое она хотела охладить. — Так что нам больше не придётся обжигать язык!
Индра, извиваясь, несколько раз обогнула барсучиху. Она склоняла голову то вправо, то влево, будто пытаясь решить, не таит ли парус опасности: вдруг люди сделали его, чтобы убивать линдвормов? Однако вскоре она встряхнула головой и сказала:
— Я склонна думать, что это просто какое-то рукоделие. Например, коврик, какие вешают на стену.
— Вряд ли, — сказал я. — Я такие уже видел.
И тут все отвлеклись от паруса и уставились на меня.
— С такими ребята играли у нас в городе, в Тыквенном парке. Летом. Их запускают в воздух, и они летают.
Брунхильда тут же попыталась запустить парус, чтобы он воспарил в небо. Она снова и снова подбрасывала его над головой, но парус каждый раз падал на землю.
— Верёвочку нужно, — подсказал я. — И ещё надо разогнаться.
— Может, возьмём верёвочку и пойдём на луг, где берёзы растут? — предложила Рыжий Хвост. — Посмотрим, как Сем запускает парус?
— Да-а-а! — И все умоляюще уставились на Индру.
— Можно, ваша милость? — спросил Гримбарт. — Вот, наверное, веселье!
К всеобщей радости, королева согласилась.
— Давайте устроим пикник, — решила она и отправила Брунхильду на кухню собрать кое-какой еды. Чернокрыс сбегал к себе и принёс моток бечёвки.
Вскоре мы уже стояли у ворот с корзинками и всем прочим, радостные и оживлённые. А я радовался ещё больше — потому что знал, как обращаться с парусом. Знал о том, о чём не знает больше никто.
— Полный вперёд! — скомандовал Чернокрыс, и мы пустились в путь.
В лесу шумела жизнь. Всюду пели птицы, два зайца бросились наутёк, заслышав, как мы с треском идём через кусты. Лесничий Тьодольв перед сторожкой занимался оленьей шкурой.
— Идём с нами! — позвала Рыжий Хвост. — Ты глазам своим не поверишь, когда увидишь, что будет делать Сем!
— Если я не поверю глазам, какой тогда смысл смотреть? — пробурчал Тьодольв.
— А, чего? — глупо спросила Рыжий Хвост.
Но Индра с улыбкой заметила:
