Больше ничего я сказать не успел. Олень устрашающе заревел, и мы втроём подскочили. Олень продрался сквозь кусты, тяжело отфыркиваясь и опустив рога. И тут я увидел у него на горле рану. Шатаясь, олень попятился, словно чтобы лучше разогнаться, а потом с топотом кинулся на нас с Иммером. Мы завопили и бросились врассыпную, чтобы не угодить на рога.
— Чего ему от нас надо? — заорал я.
— Он ранен! — объяснил Чернокрыс. — Он просто защищается.
— От кого? Мы же не опасные!
— Похоже, олень думает по-другому!
Крыс стал подпрыгивать и размахивать лапками, чтобы отвлечь внимание на себя, но олень даже не взглянул на него. Он снова уставился на нас с Иммером и постоял, собираясь с силами, после чего повторил бросок.
Мы заорали так, что зазвенело между стволами. Я подумал: ну всё, нам конец. Если олень поднимет нас на рога, то из нас решето получится.
И вдруг сбоку на него налетел кто-то большой, больше оленя, с лапами величиной с тарелки. Медведь взревел и одним ударом свалил оленя на землю. С гулко стучащим сердцем я смотрел, как лесничий садится рядом со своей жертвой. Отдуваясь, медведь лапой вытер пену в углах пасти, после чего поднял глаза на нас.
— С одного удара не получилось. Сбежал от меня, подлец этакий.
От злости Чернокрыс просто вскипел:
— Не будет ли Тьодольв столь любезен просветить нас насчёт причин, которые заставили его покинуть нас?
— Да просто здесь кто-то разливался, что я не смогу ничего добыть к ужину. Вот я и пошёл добывать.
— Надо было предупредить! — прошипел крыс.
— Ха! Крысу-болтуна и двух сопляков? Мне меньше всего надо, чтобы они путались возле меня, когда я троплю зверя!
Тьодольв соскрёб немного мха и склонился над оленем, чтобы вытереть кровь. Крыс засопел: он, похоже, готов был разразиться новой гневной тирадой, но лишь произнёс:
— Думаю, нам пора домой.
— Вот и хорошо. — Тьодольв поднялся и забросил оленя на плечо, как мешок картошки. Хотя он и вытирал кровь на оленьей шее, она всё равно текла у него по спине, когда он шагал между деревьями. Мы поспешили следом, чтобы больше не потерять его из вида.
Долгое время мы все шли молча. Иногда я или Иммер хлюпали носом — такие страшные вещи мы видели. Чернокрыс старался утешить нас, но лесничий делал вид, что вообще нас не замечает. Непробиваемый, хуже камня.
Наконец Иммер так устал, что больше не мог идти, и тогда Тьодольв забросил его себе на другое плечо — легко, как пушинку. Иммер вцепился в медвежью шерсть, чтобы не скатиться. По-моему, выглядели они очень странно: огромная, качающаяся из стороны в сторону медвежья фигура с окровавленным оленем на одном плече и моим братом — на другом. Весенний ветерок раздувал пушистые светлые волосы Иммера.
Я вдруг понял, что хочу кое-что спросить у Тьодольва. Поначалу я не решался, но потом всё-таки набрался смелости:
— А тропить — это как?
Сначала медведь не ответил. Он продолжал размеренно, спокойно шагать, не отрывая глаз от мха, как будто даже не слышал меня. А потом сказал:
— У всего есть запах — слабее, сильнее. У дичи, конечно, от природы есть собственный, особый запах, но одного его недостаточно. Можно сказать, что во время тропления я рассматриваю плетёнку из запахов.
— Как это?
— Вот, например, трава, — и он махнул лапой на зелёный ковёр на земле, — у неё тоже есть запах. Если по ней пройти, то какие-то стебли сломаются и выпустят сок, запах изменится.
— Надо же!
— И у земли есть запах, — продолжал Тьодольв. — Но если эту землю взрыли чьи-то торопливые копыта, запах будет другой. Каменный валун пахнет по-своему, если по нему никто не ходил. Но если кто-то соскрёб лишайник, если вдавил мох до основания, камень запахнет иначе.
Олень, которого он тащил, начал съезжать. Лесничий дёрнул плечом, чтобы поправить тушу. Иммер тоже подскочил и рассмеялся. Тьодольв немного растянул губы.
— Запах, — продолжил он, — запах и инстинкт неразрывно связаны, они сливаются, становятся яснее и отчётливее. Как серебристые брызги у меня в голове. И эти брызги определяют мой выбор. Понимаешь?
— Не знаю. По-моему, всё очень сложно.
— Сложно? Что ж, может быть. Но если зверь, которого я вынюхиваю, ранен, — медведь кивнул на оленя, — всё становится проще. Запах крови — один из самых сильных. Его даже дохляк вроде тебя учует.
Я замолчал и стал обдумывать его слова. И подумал, что он, может, всё-таки чу-у-уточку хороший. Когда мы добрались до его сторожки, он дал туше съехать с плеча, а потом ссадил Иммера. Меховая шапка скатилась у него с головы. Я поспешно поднял её и повертел в руках. Удивительная это была шапка. Громадная, как ведро, и страшно лохматая. Никогда такой не видел.
— Может, ты как-нибудь разрешишь нам пойти с тобой в лес? — спросил я и в шутку нахлобучил шапку себе на голову. — Конечно, когда выспишься как следует.
Тьодольв быстро взглянул на Чернокрыса: тот, удалившись на пару метров, собирал первоцветы. Медведь упёрся в меня мрачными глазами хищника и сказал:
