Мы с Мортимером постояли, глядя на тельце. Потом Мортимер сказал:
— Она мне не понравилась.
Я с трудом сглотнул: во рту у меня пересохло.
— Т-ты видел… То есть, конечно, видел: она нам улыбалась?
Мортимер замотал головой:
— Нет. Хотя вообще-то да. Нам разве не пора идти?
Я снова посмотрел на крысу. Может, встанет, встряхнётся? Вряд ли. Наверное, она умерла.
— Пора, — буркнул я, и мы потащились дальше вдоль дровяного склада. Мне вдруг стало страшно, почему — я и сам не знал. Может, просто испугался, что мы слишком долго там проторчали и теперь не застанем старшего мастера.
— Бегом! — сказал я.
— Бегом! — отозвался Мортимер, и мы пустились бегом, мимо механической мастерской, мимо двора, где прошлой осенью был взрыв, и мимо фабрики, где делают спички. Наконец мы добежали до ворот. Несколько раз мы приходили сюда с Тюрой, и я знал, где работает старший мастер. Еле дыша после бега, я посмотрел на узкое окошко. Свет горит! Значит, мы не опоздали!
Мы помчались через двор. Сколько там было интересного! Во дворе суетились рослые мужчины в рубахах до колен; такие же рослые женщины с закатанными рукавами проносили листы проеденного кислотой серебра. Ни те ни другие не обращали внимания на двух мальчишек-полировщиков, так что приходилось смотреть, куда идёшь, иначе затопчут. В подвальном этаже, где стояли паровые машины, что-то грохотало и стучало, а из помещения, которое называлось шлифовальная, доносился шум. Какой-то мальчик, стоя над двумя деревянными ларями, сортировал лом, и грохот металла поднимался чуть не до потолка.
Мортимер забыл, какая дверь нам нужна, но я помнил: зелёная, на которой ручка сидит криво. Мы оказались в коридоре, справа была дверь конторы. Я постучал.
— Да! — гаркнул старший мастер на весь коридор.
Мы открыли дверь и вошли. В кабинете от пола до самого потолка высились полки, заставленные отполированной посудой. У старшего мастера имелся и рабочий стол, но сейчас хозяин, похоже, уже собирался домой. Он как раз сунул в маленькую сумку коробку для завтрака и флягу. Мы поклонились и выложили из мешка отполированное серебро. Мастер подошёл к окну, где было светлее, и стал осматривать вещи. Иногда он что-то неласково бурчал: Тюра говорила, что он бурчит, чтобы люди не слишком гордились собой. Пока мастер рассматривал каждый край, каждое закругление, я думал о крысе, которая попала под телегу. Может, мы зря не попытались помочь ей? Может, мы могли бы спасти ей жизнь?
Ах, да зачем? Крысой больше, крысой меньше — какая разница! К тому же мне ведь просто померещилось, что она улыбается?
Наконец мастер покончил с осмотром. Мы получили свои двадцать пять эре, снова поклонились и выбежали из конторы. В коридоре мы остановились полюбоваться на монетку. Пламя в потолочной лампе было слабым, монетка казалась почти чёрной, но всё же блестела на моей ладони. Надо же — целых двадцать пять эре! Я даже почувствовал себя приличным человеком, ведь у меня в руках столько денег. Я приличнее любого мужчины, любой женщины, что суетятся во дворе мастерской. Я даже приличнее старшего мастера, хотя у него рабочий стол, наверное, битком набит монетами в двадцать пять эре. Мортимер завистливо смотрел, как я прячу монету в карман.
— Вот бы мне двадцать пять эре!
— Так это же не мои деньги, — сказал я. — Я просто отнесу их домой Тюре, а потом их у меня не будет.
Но мои слова Мортимера не утешили. Он тяжко вздохнул и повесил голову. Я поколебался. Деньги должен был забрать я, потому что именно я обещал принести их домой. Мортимер безалаберный, он легко может потерять монетку. Но когда брат так тяжко вздыхает, как его не пожалеть? В конце концов я сказал:
— Можешь понести её до дома. Если сунешь поглубже в карман, пообещаешь, что будешь её беречь и она никуда не денется. Обещаешь?
— Обещаю! — Мортимер, сияя как солнце, затолкал монету в карман тесных штанов. И мы побежали, всей душой радуясь всему подряд: что мы не упустили мастера, а успели вовремя, что у нас почти есть двадцать пять эре, что нас ждёт чудесная прогулка до дома и что небо, мелькнувшее в окошке над дверью, всё ещё светло и прекрасно. Но едва мы распахнули дверь, как я заорал и отскочил назад. Там сидела та самая крыса! Она больше не улыбалась. Строго взглянув на нас, крыса решительно проговорила:
— Извольте больше не пинаться, мои юные друзья. Всё, что мне надо, — это поговорить с вами в тишине и покое. Неужели разговор в тишине и покое может привести к каким-то ужасным последствиям?
— Говорящая крыса! — Мортимер присел на корточки и рассматривал крысу, открыв рот. — Самуэль, ты слышал?
Я кивнул, но не смог издать ни звука. Где это слыхано, чтобы крысы говорили? Наверное, надо испугаться?
Да я и испугался. Во всяком случае, немножко. Но крыса выглядела совершенно безобидной. Почти симпатичной. Под носом шевелились усики. Ушки были прозрачными, как лепестки шиповника. Крыса, точнее, крыс встревоженно посматривал на мужчин и женщин, суетившихся во дворе, не глядя себе под ноги.
