Мортимер вытащил руку, но вместе с монетой выворотил наизнанку весь карман. Монетка описала в воздухе дугу, со звоном приземлилась на булыжники и покатилась. Я бросился было за ней, но сразу понял, что не успею, понял, какая катастрофа сейчас произойдёт. Когда она перекатилась через край и упала в воду, я лишь коротко, отчаянно простонал и с размаху лёг на перила. Там, где канула монета, расходились по воде маленькие круги.
— Вот и всё, Мортимер, — прошептал я.
Сейчас я поднимусь по двум лестницам и войду в нашу комнату, думал я, стоя в подъезде. Кругом темнота — в мастерской хотя бы были керосинки на потолке. Я поднимусь по двум лестницам, открою дверь и сразу же всё скажу. Тюра возьмёт палку, побьёт меня, а потом всё кончится. Потом мы с Мортимером ляжем, и я, может, буду плакать, потому что палка бьёт больно, но я буду плакать и от радости, потому что худшее позади. Утром, когда я проснусь, спина у меня будет в синяках. Я встану, и будет больно, но я обрадуюсь этим синякам. Потому что синяки означают, что худшее позади.
Всю дорогу до дома Мортимер молчал, а у дверей посмотрел на меня блестящими от страха глазами. И сказал — он, который почти никогда ни за что не просил прощения:
— Прости меня, Самуэль.
— Ты не виноват, — ответил я. — Всё вышло случайно. Пошли.
И я поднялся на второй этаж, в нашу комнату. Мортимер шёл следом. На первом этаже я услышал, как ссорятся соседи; где-то наверху кричали дети. Во дворе кто-то пел. Когда мы поднялись на второй этаж, я сразу открыл дверь.
Тюра с мокрыми от пота волосами лежала в кровати. Пламя вовсю горело в лампе, хотя это и было расточительством. В комнате стоял сильный запах, но пахло не полиролью. Запотевшее окошко плакало. Тюра подняла голову, и лицо у неё перекосилось от злости.
— Явились, — проскрежетала она. — Где вас носило?
— Мы потеряли деньги, — ответил я, потому что уже решил, что именно так и сделаю. Скажу сразу, чтобы всё побыстрее кончилось.
Тюра уставилась на меня. Понять, о чём она думает, было невозможно. Наконец она спросила:
— Что-что вы сделали?
— Потеряли деньги. Которые получили от старшего мастера. Двадцать пять эре. Монета упала в реку.
Тётка со стонами выбралась из кровати. Палка — гнусная, отвратительная палка, которая обычно бывала засунута за комод, — стояла теперь прислонённая к изголовью кровати. Тётке она, конечно, была нужна, чтобы ходить. Сжав клюку, Тюра, хромая, приблизилась к нам и, не говоря ни слова, сунула руку мне в карман штанов. Потом — в другой карман. Значит, она всё-таки думала, что я утаил монету. Припрятал, чтобы купить себе конфет.
— Я правду сказал. Мы остановились на мосту поговорить…
— О чём?
Я колебался, зная, что она не поверит моему рассказу о говорящей крысе. Если я выступлю с этой историей, она только пуще разозлится. Нет, про Чернокрыса лучше не упоминать.
— Ни о чём особенном. Я только хотел убедиться, что монета всё ещё в кармане у Мортимера. Когда он полез проверять, она выскользнула и упала в воду.
Тюра прищурилась:
— В кармане у Мортимера?
Я кивнул.
— Ты что, разрешил брату нести монету?
— Да.
— Почему?
— Чтобы… чтобы порадовать его, — промямлил я.
— Порадовать?
Я снова кивнул.
Тюра долго стояла молча, полуоткрыв рот, как будто не могла уразуметь услышанное. Потом вдруг обыскала карманы Мортимера, но и там ничего не нашла. И ей пришлось поверить, что монета упала в воду. Губы у неё сжались, глаза выпучились.
— Как ты мог? — закричала она. — Как ты мог доверить ему деньги? Он же ещё маленький!
— Может, пойти поискать? — торопливо сказал я. — Ну, то есть завтра утром?
Тюра хрипло, горько рассмеялась:
— Поискать? Ты что, умеешь плавать?
— Нет, — прошептал я.
Я смотрел, как её рука крепче обхватывает клюку, как проступают костяшки под тонкой кожей.
— Нет, ты не умеешь плавать. И я не умею плавать. А маленький болван, которому ты отдал мои деньги, и подавно не умеет. Я просрочила с платой квартирному хозяину, в продуктовой лавке у меня долгов по горло. Да ещё мы, трое бедолаг, не умеем плавать. Что мне, по-твоему, делать?
Я тяжело сглотнул, стараясь не смотреть на узловатую палку — как же я её ненавидел! — стараясь не думать об ударах, о том, какой жгучей бывает боль, когда лопается кожа. Палка была усеяна глазками от сучков, напоминающими злобные зенки.
— Не знаю, — промямлил я.
Молчание. Я смотрел в пол, боясь пошевелиться.
И тут Тюра издала какой-то шипящий звук, словно судорожно втянула в себя воздух. Я поднял глаза. Она плакала.
Мы с Мортимером покосились друг на друга. Я не знал, что делать. Мне было противно от этих слёз, я никогда ещё не видел, чтобы тётка плакала. Рот у неё кривился, словно в какой-то удивительной усмешке, по щекам лились слёзы. Тюра повернулась и заковыляла назад, к кровати. Палка неровно стучала по полу.
