Стояла бледно-серая летняя ночь. Мне было жутко одному в лесу. Вдалеке пронзительно закричала неясыть, и от этого крика я покрылся гусиной кожей. Я побежал быстрее, чувствуя, как ветки хлещут меня по лицу, а штанины намокают от росы на траве. Ещё издали я увидел, что в сторожке Тьодольва светится окно. Тьодольв не спит. Может быть. Или же он ужинал, лёжа в кровати, и так объелся, что уснул, не потушив свечи? Я тихонечко поднялся на крыльцо. Хотел заглянуть в окно, но занавески были задёрнуты. Набраться смелости и постучать в дверь? Нет, пока рано. Сначала узнаю, чем он занят. Если он валяется в доме объевшийся до тошноты, я не стану заявлять о себе. Может, с той стороны дома тоже есть окно? Я повернулся, чтобы спрыгнуть с крыльца, — и тут со звоном, от которого у меня чуть не остановилось сердце, опрокинул ведро, которого раньше не заметил. Ведро покатилось, громко скрежеща и вываливая содержимое, и не успел я слово сказать, как дверь домика распахнулась. В дверном проёме, в прямоугольнике жёлтого света, стоял Тьодольв.
От страха у меня язык прилип к гортани. Я смотрел на медведя, не в силах даже пикнуть. Тьодольв нагнулся и стал собирать то, что вывалилось из ведра. Какие-то скребки, ножи — наверное, чтобы обрабатывать шкуры.
— И-извини, я споткнулся, — сказал я.
Тьодольв в ответ что-то проворчал. Поставив ведро на место, он сунул лапы в карманы и посмотрел на меня:
— Пришёл, значит?
— Да… пришёл.
— Я надеялся, что ты и брата приведёшь.
— Не получилось, — сказал я. — Мы с ним… мы больше не разговариваем.
Какое-то время Тьодольв обдумывал тот факт, что мы с Иммером рассорились, а потом кивком пригласил меня войти.
Я осторожно переступил порог и огляделся: я же помнил, что здесь творилось в прошлый раз. Темно, сыро, застарелый кислый запах дровяной печи смешивается с вонью хищника.
Но сейчас всё было по-другому. Я увидел то, чего не увидел в прошлый раз. Домашний уют. Кровать застелена, у очага, в котором потрескивает огонь, — кресло со скамеечкой для ног. Рядом — стол, на столе тарелка с едой и стакан. Да, в сторожке было довольно уютно. Тепло, хорошо и просторно.
Тьодольв уселся в кресло. Я, похоже, пришёл, как раз когда он решил закусить на сон грядущий. Медведь пристроил тарелку себе на колени и снова взялся за еду. Он ел молча, всё ел и ел, и наконец я, стоявший на одном месте, почувствовал себя глупо.
— Ну… я слышал, как остальные кое-что говорили, — начал я.
— Ага.
— Они не знали, что я их слышу.
— Эге.
Тьодольв словно лопатой забрасывал в пасть фаршированные яйца, колбасу и куски мяса. Подбородок у него лоснился от жира.
— Когда Индра снимет заклятие с Гримбарта, Брунхильды, Рыжего Хвоста и Чернокрыса, она и со мной то же сделает?
Медведь продолжал жевать. Еда как будто разбухала у него в пасти. Во взгляде у Тьодольва появилось мрачное выражение, но не его обычная угрюмость — нет. Что-то мрачно-тревожное. Он кивнул:
— Значит, слова сказаны вслух.
И он продолжил насыщаться. В пасть отправились несколько пирожков, за которыми последовал пудинг с сердцем и почками.
— Сядь. — Тьодольв кивнул на скамеечку для ног.
Я подтащил её к себе и опустился на мягкое сиденье. От огня щекам стало жарко. Не отрывая взгляда от тарелки, Тьодольв сказал:
— Ты смельчак, раз пришёл. Ты, может, мне не поверишь, но… Я старался быть любезным. Наверное, в любезности мне ещё надо потренироваться.
— Угу.
Тьодольв посмотрел на кусочки: какой выбрать. Подцепил жареную птичку, забросил в пасть и с хрустом прожевал. Проглотил и основательно запил из стакана.
С наслаждением крякнув, медведь некоторое время посидел с закрытыми глазами, словно его нёбо всасывало вкус еды, а потом посмотрел на меня.
— Какое облегчение, — сказал он, — что барсучиха прекратила бегать на четырёх лапах и снова взялась за стряпню.
— Угу.
— Пока она дурила, один старый медведь питался весьма скудно.
Я снова ответил: «Угу». Мне хотелось сказать ещё что-нибудь, но пока не получалось.
Тьодольв откинулся на спинку стула, поковырял в передних зубах острым, как шило, когтем и стал рассказывать. Брунхильда имела обыкновение каждый вечер укладывать ужин в большую корзину с крышкой и прогуливаться к сторожке. Миг, когда можно было поднять крышку и посмотреть, что наготовила кухарка, был для медведя самым торжественным временем дня. Принесённые вкусности он выстраивал рядком на кухонном столе, придумывая, в каком порядке их съесть. Он просто обожал эти минуты. Но когда началась игра в зверей, Брунхильда стала небрежной. Несколько дней она появлялась с какими-то постыдными объедками и обглоданными костями. Поначалу она ещё оставалась поговорить, рассказать о забавах, происходивших в столовой зале, но вскоре впала в беспокойство из-за того, что оказывалась не со всеми. Она просто вываливала кости, объедки и прочую гадость на крыльцо и со всех ног убегала обратно в замок. А однажды вечером и вовсе не пришла.
— Их игра… — Тьодольв потрогал стаканчик. — Она, можно сказать, была освобождением от здравого смысла.
