— Угу, — сказал я. — То есть я её так и не понял. Я пытался играть, как они, но ничего хорошего не вышло.
Мы помолчали. Тьодольв глядел в огонь.
— Видишь ли, — сказал он, — слугам Индры эта игра так хорошо далась вот почему: с тех пор как королева их заколдовала, они только и мечтают избавиться от заклятия. Происхождение, натура… тянет их к себе.
— Тянет?
— Она рвёт и ломает их мохнатые тела. Они как могут противостоят своей природе — ради королевы. У кого-то получается лучше, у кого-то хуже. Но всем им хочется одного и того же. Они не хотят быть слугами. Они хотят быть зверями.
Я смотрел на Тьодольва. Всё в нём было такое огромное, медвежье: сутулое туловище, тяжёлые лапы, голова тупым треугольником. А ещё нос, такой чуткий, что Тьодольв мог по запаху понять силу зверя.
— А ты? — спросил я. — Тебе тоже хочется?
Медведь взял салфетку, висевшую на спинке кресла, и вытер углы пасти.
— В самом начале хотелось, — сказал он. — Да, поначалу было непривычно. Одежда жала и натирала. Но потом со мной что-то произошло.
— И что же?
В глазах Тьодольва как будто зажглись фонари.
— Я почувствовал вкус.
— Вкус?
— К хорошему житью, Сем. Еда, кровать, одежда. Огонь, который согревает, подушка, на которую можно положить голову. Они рвутся обратно в лес, но я, — он покачал головой, — я давным-давно понял, что хочу умереть в кожаных штанах. Я не хочу для себя дикой жизни в лесу, потому что слишком хорошо её помню. Я помню холод. Помню, как сыро было в пещерах, где я пытался жить, и какие там были обвалы. Помню тучи комаров и блох. Я помню, что значит ужинать муравьями, помню даже это чувство, как они роятся в желудке, прежде чем умереть. — Он длинно вздохнул. — Стряпня Брунхильды — совсем другое дело. Жаркое, пудинги. Обожаю сидеть в кресле и высасывать тушёные почки. Не говоря уже о её квасах. Когда у меня зимой гаснет огонь в очаге, является барсук с полными санками дров. А если штаны сзади треснут, я просто пошлю их Рыжему Хвосту, и она зашьёт прореху. Так и живу. От меня требуется только снабжать замок дичью.
Медведь тяжело вздохнул. Да, по нему было видно, как ему нравится его нынешняя жизнь. Вдруг он посерьёзнел.
— Мне повезло, что мы столько лет прожили как люди. Но всё это время меня в глубине души гложет тревога. Мне неспокойно думать, что придёт день, когда мы исполним наш долг перед королевой до конца и она произнесёт заклинание, которое разрушит чары. И тогда мы вернёмся в прежнее состояние. Чернокрыс снова будет подбирать орехи под кустом, Рыжий Хвост — играть по ночам с другими лисами в свете луны. Гримбарт со своей самкой выроют себе нору в земле, а я… — Он с трудом сглотнул. — Я снова стану искать пропитания в муравейниках.
Воцарилось молчание. Слышно было только, как потрескивают поленья. Тьодольв сидел смирно, погрузившись в мысли.
— Природа, видишь ли, безжалостна, — проговорил он. — Чтобы понять это, мне понадобилось пожить балованной человеческой жизнью.
Я взглянул ему в глаза, мне хотелось отвлечь его от мыслей.
— Ну а когда королева снимет заклятие… Это ведь произойдёт в день, когда она получит то, чего хочет?
Медведь поднял на меня глаза и еле заметно кивнул:
— Да.
— Я думал… — Тут я усмехнулся, потому что чувствовал себя глуповато. — Я думал, что единственное желание Индры — это ребёнок. Поэтому она так обрадовалась, когда Иммер появился в замке?
Тьодольв не ответил. Он поднялся, составил остатки еды и грязную посуду на разделочный стол, достал из шкафа фонарь и зажёг его, сунув в очаг лучинку. Поставив перед очагом заслонку, чтобы не летели искры, он сказал:
— Пошли.
Я не стал ничего спрашивать — просто пошёл за ним к двери. На гвоздиках висели всякие охотничьи принадлежности: капканы, силки. На одном гвозде ничего не висело; на него Тьодольв пристроил фонарь и стал шнуровать жилет и затягивать ремень на поясе. Потом протянул лапу и взял с полки шапку. Мне не хотелось смотреть на эту шапку, но я просто не мог удержаться. Жуткая, мрачная шапка, которую Тьодольв сшил из медвежьей шкуры. Хотя сам медведь. Мне это было непонятно. Тьодольв заметил, на что я поглядываю, и понял, о чём я думаю.
— Индра, заколдовав нас, не изменила нас полностью. Слуги в замке сохранили своё маленькое «я». У меня оно тоже осталось. — Медведь помолчал, словно подыскивая слова. — Видишь ли, у меня почти нет совести. Я, как любой зверь, думаю в основном о себе. Когда я убивал того медведя, я ничего не чувствовал. Тебе это отвратительно. Но мне и на твоё отвращение наплевать.
Я задумался. В каком-то смысле я его понимал. Наверное, он не виноват, что родился без совести?
— Но всё-таки, как ты мог убить его из-за куста черники?
Тьодольв непонимающе посмотрел на меня:
— Черники?
— Ну да. Чернокрыс сказал, что тот медведь бился за чернику.
Тьодольв безрадостно, холодно рассмеялся.
— Как мало ты знаешь, Сем, — сказал он. — Но сегодня ночью ты узнаешь больше. Идём, нам пора.
