Я ответил не сразу. Надо было как-то сказать брату, что мы остались без еды, а идти ещё долго. Мне казалось, что это я во всём виноват. Нельзя было оставлять еду без присмотра. Мой рассказ, конечно, испугал брата: он стал оглядываться, решив, что волк затаился где-то в кустах и ещё вернётся. Когда страх отпустил его, Иммер присел на корточки над опустевшим узлом.
— И что теперь делать? — хмуро спросил он.
— Ну, выбор у нас небольшой.
— Да?
Я оделся и велел ему тоже одеться. Потом повесил на спину колчан, взял лук. Меня грызло беспокойство. Не так уж просто попасть стрелой в дичь. Даже выследить её не так-то просто: у большинства животных и слух, и зрение отличные, какой-нибудь олень успеет скрыться задолго до того, как до него доберётся человек — недоумевающий и одураченный. Что мы станем делать, если у меня ничего не выйдет? Набивать животы кислицей и черникой? Ни на том, ни на другом долго не продержишься, а идти нам ещё долго.
Но живности в лесу оказалось много, и всего через пару часов мне удалось подстрелить зайца. Большой, упитанный, он свисал у меня из руки вниз головой, когда я возвращался на полянку. Иммер расплакался. Ему было жалко зайца, а потом, когда я освежевал тушку, стало жалко ещё больше. Он объявил, что ни за что в жизни не будет есть зайца.
— Фазанье жаркое шло хорошо, — напомнил я.
Иммер подумал и сказал, что с этого дня он и фазаньего жаркого в рот не возьмёт.
Но потом он так проголодался, что всё-таки пришёл есть зайца. И пока мы жевали нежное мясо, я вспоминал предсмертные слова Индры о том, как трудно понять, что есть зло.
Каждый должен сам постичь, что правильно, а что нет, думал я. Но голод, например, может легко изменить твои убеждения. Флюгер вертится под ветром инстинктов. Так вода колышет стержни водного мха, когда в ручей падает камень и течение на миг меняется.
И всё-таки мне нравилось быть старшим братом — умным, правильным; и пусть Иммер остаётся младшим — непослушным, которого заботят только собственные «хочу». Мне нравилось, стреляя из лука, каждый день добывать нам еду, нравилось нести её к костру, свежевать и насаживать на вертел над огнём.
К тому времени, когда мы заметили дымки над деревней Але, я стал уже довольно удачливым охотником. Может, конечно, не таким ловким, как Але, но благодаря мне мы всё-таки не голодали в дороге. Мы ели белок и зайцев, а ещё разных птиц. Помню, как стоял там, у оврага, где текла река, вдоль которой мы шли три дня, помню, как я, опустив узел на землю, рассматривал дымки и думал: так вот где ты живёшь. Среди этих дымков есть и твой. Я так скучал, я представлял себе, как мы снова встретимся. Видел, как ты открываешь мне дверь и даёшь пристанище. Ты учил меня самостоятельной жизни. Так волк учит волчонка вонзать зубы в горло лани. Так лось учит лосёнка, с какого дерева объедать листья. Так медведь, разворошив муравейник на глазах своего детёныша, учит его поедать насекомых и яйца. Теми, кто учит своих детей, движет доброта. Но что, если ты мне теперь не нужен?
Да, именно так я и думал, стоя у оврага. Думал, не ошибка ли спускаться в деревню Але, стучаться в его дверь? Может, стоит продолжить путь, вместе с Иммером пройти по реке к новой цели? Так молодые звери, когда пробьёт их час, покидают своих родителей. Мне уже скоро двенадцать.
Но мне не хотелось идти дальше. Я, конечно, научился стрелять, но всё равно скучал. Я так ужасно скучал, мне так хотелось снова увидеть его — человека с тёмными глазами и приветливой улыбкой. К тому же он наверняка может ещё чему-нибудь меня научить. Вязать силки, например. Потому что вязать силки я, когда мы ходили за тетёрками, так и не приноровился. Когда я пытался вслед за Але вязать узлы, они у меня только запутывались.
«Пошли», — сказал я себе и закинул за спину лёгкий узел. Пусть Але выпадет возможность научить меня вязать силки.
— Ты идёшь?
Иммер нашёл поваленное дерево, пролез по нему до тонкой верхушки и теперь раскачивался на ней всем весом. Сначала он меня как будто не услышал. Всё качался и качался, очень сосредоточенно, а позади него бурлила белой пеной река, и над водой тянулся похожий на край горелой бумаги лес. Наконец Иммер сказал:
— Иду.
Он качнулся, ловко спрыгнул с дерева, и мы стали спускаться в долину.
На окраине деревни играли дети. Гонялись друг за другом, вопили и смеялись во весь голос. Ещё там была собака — такая же весёлая. Но, едва завидев нас с Иммером, она залаяла, и дети бросили игру. Мы подходили, а они смотрели на нас — три девочки и мальчик.
Мы остановились поодаль. Все молчали, даже собака больше не лаяла. Иммер спрятался за мою спину — он, конечно, оробел. Я тоже робел, но взял себя в руки и сказал:
— Добрый день.
И тут же пожалел, что сказал именно так. Вышло как-то по-взрослому и даже напыщенно. Надо было сказать «привет».
Но дети пробормотали в ответ «добрый день», и мне показалось, что они и вправду решили, что я взрослый, в хорошем смысле. Я заметил, что они, округлив глаза, поглядывают на мой лук, и приободрился. Поставил узел на землю и утёр потный лоб.
— Хороший сегодня день.
