Дети не знали, что отвечать. Младшая девочка поднялась на носочки, чтобы получше разглядеть Иммера, и спросила:
— Это твой брат?
— Да, — сказал я, а Иммер, который всё ещё робел, зарычал, намекая, чтобы я ничего о нём не рассказывал.
Я обвёл взглядом домики, выстроившиеся вдоль дороги, и спросил:
— Здесь что, все дома красные?
— Да, — в один голос ответили дети.
В том, что домики оказались красными, вообще-то не было ничего удивительного. В городе, где я жил, каждый второй дом был красным, кроме, конечно, каменных домов, которые не выкрасишь, и мертвецкой при лазарете — она была белая. Но табачная лавка была красной, и дом шляпника был красным, и домишко лошадиного барышника тоже. А ещё красной была нейзильберовая мастерская. В городе, где я жил, стояли сотни красных домов, но я всё-таки ужасно обрадовался, когда понял, что стены у домов в этой деревне того же тёмного, бархатистого красного цвета, а не коричневого, зелёного или жёлтого.
Я снова закинул узел за спину и спросил:
— Вы не знаете, где живёт Але?
Ребята энергично закивали — да, они знают, где живёт Але. В конце концов старшая девочка велела остальным замолчать, встала, расставив ноги, вытянула длинную тонкую руку и стала показывать:
— Он далековато живёт. Пойдёте по дороге и свернёте направо, только вам не первый поворот, иначе вы придёте к мельнице, вам второй поворот нужен. Там сначала пройдёте мимо трёх домов, которые стоят в ряд, а в последнем живёт Фенья.
Она кивнула средней девочке — видимо, её и звали Фенья. Средняя девочка так обрадовалась, что про неё сказали, что щёки у неё покраснели, как яблоки. Старшая девочка перевела дух и продолжила:
— Да, а потом идите, пока не увидите дом, где в саду растёт много-много шиповника, а на крыльце обычно сидит кот. Хотя иногда его там не бывает.
— Большое спасибо. — Я обернулся через плечо и добавил, уже тише: — Скажи «спасибо».
Но Иммер, конечно, ничего такого говорить не стал, и мы не торопясь пошли по деревенской улице. Иммер держался у меня за спиной, вцепившись в рубашку. Только когда мы отошли довольно далеко, он решился обернуться и посмотреть на детей, которые уже снова вовсю играли. Младшая девочка остановилась и помахала ему, и тогда Иммер набрался храбрости и помахал в ответ. Он так обрадовался, что пустился вприпрыжку.
— Хорошие они.
— Угу, — буркнул я.
Иммер скакал дальше, болтая обо всём на свете, но я в ответ только угукал, и Иммер спросил, почему я всё молчу.
— Да так просто, — сказал я, но это, конечно, была неправда.
На лбу, под волосами, проступил холодный пот, живот скрутило. Приближалась минута, о которой я думал столько раз, что и не сосчитать. Я рисовал себе, как обрадуется Але, когда увидит меня, как распахнёт дверь и скажет: «Входи!»
А вдруг он не обрадуется? Вдруг он просто так сказал, что хотел бы видеть меня в своём доме? Сболтнул, не особо задумываясь? Вот откроет он дверь, посмотрит на меня удивлённо и спросит: «Ты чего здесь забыл?»
Или будет, как предсказывала Индра. Он сначала обрадуется, а потом будет тяготиться нами.
Что угодно, только не это, думал я. Я не вынесу, если надоем ему, если раз за разом буду замечать, каким напряжённым становится его лицо, когда он меня видит; однажды он перестанет улыбаться в ответ на мои слова, а потом и вовсе перестанет замечать. Что угодно, только не это. Пусть лучше сразу нас выгонит. А ещё лучше — пусть даже дверь не открывает.
— Вон он, дом! — сказал Иммер.
Я столько раз представлял себе, как заору от радости и кинусь бежать к дому Але, как только его увижу, — но теперь буркнул только «угу» и остановился. Передо мной был красивый домик. Маленький. Кое-где его закрывали кусты шиповника, и я отважился подойти ближе, чтобы лучше его рассмотреть. Крыша покрыта толстым слоем дёрна. Трава у основания дома здорово вымахала. Старые стены, казалось, так просохли, что впитали краску и стали красными сами по себе. Окошки казались чёрными квадратиками.
Иммер подошёл к калитке и остановился.
— Нет здесь кота, — разочарованно сказал он.
— Угу. То есть — ну да, кота нет.
Иммер взглянул на меня. Синие глаза. Ямочка на щеке казалась мухой, которая присела отдохнуть.
— А он точно добрый? — спросил Иммер.
Во время нашего долгого путешествия я, конечно, много чего ему рассказывал про Але, про дни, когда мы жили в лесу, и про то, чему Але меня учил. Рассказывал я про всякое хорошее — а плохого ничего и не было. Иммер не меньше меня рвался в эту деревню, но вот мы здесь, и он сомневается. Неудивительно. Жизнь у Тюры и у Индры тоже поначалу выглядела неплохо.
Я не знал, как ответить. Конечно, Але добрый. Но я всё-таки не мог избавиться от тревожного чувства и не стал ничего обещать. Если Але окажется подобием Тюры или Индры, Иммер станет упрекать меня: я ведь заверил его, что всё будет хорошо! Он снова разочаруется, и между нами протянется трещина. А я этого не хотел.
— Если он злой, то мы тут не останемся, — коротко сказал я. Иммера, похоже, такой ответ успокоил.
