Мы открыли калитку и зашагали по траве, причём вид у Иммера был довольно самоуверенный. Солнце било в глаза, и непросто было рассмотреть, что происходит за окнами. Мы поднялись на крыльцо.
— А вдруг его нет дома? — прошептал я.
— Дым же идёт, — ответил Иммер. Да, из трубы действительно поднимался дым — я сам видел, когда стоял на дороге.
Я постучал. Услышал, как кто-то подходит к двери с той стороны, шаги приближаются. В окошке мелькнула, как большая птица, чья-то тень. И дверь открылась.
Я уставился на человека, возникшего передо мной. На пороге стоял не Але. На пороге стояла какая-то женщина. Несколько секунд я ничего не понимал, но потом до меня дошло, в чём дело. Те дети надули нас. Указали нам не тот дом. Стоят небось теперь и смеются, как быстро та старшая девчонка сплела историю. Гады сопливые, подумал я. Попадитесь мне только.
— Здравствуйте, — сказала женщина.
— Здравствуйте, — промямлил я. — Извините, мы ошиблись домом.
— А кого вы ищете?
— Мы ищем, где живёт Але, — ответил я. — Нам не тот дом указали.
— Но Але живёт здесь, — сказала женщина.
— Зд-десь?
— Да. Мы здесь живём — Але и я.
Я довольно долго молчал, а потом произнёс:
— А… а вы тогда кто?
Женщина рассмеялась:
— Я жена Але!
Я похолодел. Жена Але. Как же так?
— Да что случилось? — спросила женщина, она заметила мой испуг.
— Да я думал… ну, то есть Але говорил…
— Что он говорил?
— Что он охотник сам по себе.
Женщина пожала плечами:
— Ну да, на охоту он отправляется в одиночку. И я тоже.
— А вы… у вас тоже, значит, есть лук и стрелы?
— Конечно. — И она кивком указала на крючья, вбитые в стену. На них висели два лука и два колчана. Один лук и один колчан я узнал. Вторые лук и колчан были почти такие же, но поменьше — примерно как мои.
— Але ушёл вытягивать сети, — сказала женщина. — Он должен скоро вернуться. Зайдёте?
— Угу.
Мы шагнули в тёмную прихожую. Иммер, как обычно, робел и не говорил ни слова. Я всё ещё не мог опомниться от того, что у Але, оказывается, есть жена. Сначала я решил, что он обвёл меня вокруг пальца. Но потом, подумав, понял, что там, в лесу, мы с ним оба ничего о себе не рассказывали. Я помалкивал насчёт замка — только в последний день проговорился про Иммера и лесничего. Хотя нам в те дни и так было чем заняться. Мы говорили про древесные наросты и птиц, Але объяснял, как прикончить кабана одной стрелой и как делать надрезы на берёзе, когда дерёшь бересту. Может, Але из чистой вежливости не стал говорить о себе, когда заметил, что я не хочу о себе рассказывать?
— Проходите, садитесь, — пригласила женщина.
— Угу. Спасибо.
Я оставил лук и колчан возле двери, вошёл в комнату и сел на краешек широкой деревянной лавки со спинкой. Иммер примостился рядом. Комната была самая обычная. Не нищая, как у Тюры. Не роскошная, как у Индры. Здесь стояли кровать, комод, зелёная ваза с колокольчиками. Лежали вязаные половики. Узор на них напоминал узоры на коврах, что висели в замке.
Женщина села на стул. Мне вдруг пришло в голову, что, когда мы возникли на её крыльце, она совершенно не удивилась — как будто так и надо было. Значит, Але всё-таки упоминал обо мне. Уже хорошо.
В доме стояла тишина. Я даже не слышал, чтобы в кухне потрескивал огонь. Никто не знал, о чём говорить. Иммер всё озирался, как будто ища что-то, а потом сказал:
— А почему у вас нет детей?
Я почувствовал, что краснею. Лучше бы он и дальше помалкивал. Но женщина, кажется, не обиделась и ответила:
— Да вот, не получилось. — Она довольно долго рассматривала меня. — Ты Сем?
— Да.
— А я Иммер, — вставил Иммер.
Женщина кивнула.
— Меня зовут Крикка.
Мы опять замолчали. За окном я видел розовые губки шиповника, видел, как бабочки-крапивницы танцуют одна вокруг другой. На небе неподвижно протянулись веретёна облаков. В доме было холоднее, чем на улице, и я немного замёрз. Никто ничего не говорил.
Вдруг кто-то заскрёбся в дверь.
— Это Але? — спросил я.
Крикка улыбнулась и сказала — нет, не Але. Она поднялась и пошла открывать. Кот шмыгнул в дверь, потёрся об угол комода и скрылся на кухне. Крикка снова присела. Она была не красивая и не уродина. Невысокая, темноволосая, с загорелым курносым лицом.
Иммер вдруг засмеялся. Он не мог остановиться, прямо булькал от смеха, а когда я его несколько раз спросил, в чём дело, он еле-еле выговорил, как смешно, что я решил, будто Але царапается в дверь, чтобы его впустили. Тут Крикка тоже рассмеялась, а я почувствовал себя таким дураком, что разозлился и меня даже затошнило. Крикка, наверное, это поняла, потому что перестала смеяться и сказала, что сделает нам бутерброды. И вот, когда мы ели хлеб с маслом, а солнце светило прямо в окно — лучи проходили сквозь вазу и бросали на стены зелёные блики, — открылась входная дверь. Сердце у меня оглушительно забилось.
— Я пришёл, — сказал кто-то в прихожей. Але. Да, да, это его голос! Я его не забыл, но он всё равно прозвучал как воспоминание. Когда съешь что-нибудь и думаешь, будто помнишь вкус, но, доведись тебе ещё раз попробовать такое, вкус оказывается гораздо лучше и полнее, чем тебе помнилось.
