В стране ваи-ваи полностью

Под вечер, когда солнце спустилось ниже, мы достигли Яварды, самой южной в Британской Гвиане деревни ваи-ваи, названой так по имени колючих пальм, растущих на берегу. Извилистая тропинка вела к огромному дому. Фоньюве объяснил, что два месяца тому назад обитатели временно оставили деревню и отправились помогать жителям Якки-Якки расчищать новые участки на Оноро. За это время их собственные поля и огороды заросли высокой, по пояс, травой, переплетенной ползучими растениями. Внутри постройки, в мрачном помещении шириной более шестнадцати и высотой около двенадцати метров, протянули свои длинные призрачно-бледные стебли какие-то хилые растения с выцветшими листьями; на столбах и балках висели канделябры из грибков.

Дом был построен удивительно прочно. Массивные и крепкие дверные рамы отличались в то же время изяществом линий; снабженные карнизами крепкие стены из расколотых вдоль стволов Euterpe защищали собак от нападения ягуаров. Крыша из пальмовых листьев кверху утолщалась. Мы увидели пять очагов (значит, в доме обитало человек пятнадцать-двадцать), раму для изготовления гамаков, несколько выжималок для маниока и красивую индейскую миску из глины.

Ваи-ваи развесили свои гамаки в доме, а мы расположились среди деревьев у реки. Спустилась ночь; мне стало совсем плохо, меня знобило, и я оглушительно чихал. Прямо подо мной золотистый волосатый паук длиной сантиметров в десять, приподняв лист, выглянул из своей норки; к фонарю с жужжанием подлетела цикада, села на него и громко застрекотала. Длинное изящное желто коричневое брюшко, прелестные, словно из целлофана, отливающие зеленью крылья, выпуклые рубиновые глаза… Я взял цикаду посмотреть, как она стрекочет, и ощутил сильную вибрацию, хотя глаз не улавливал никаких движений. Я отпустил ее и потушил фонарь. Лес казался черным, небо и река тоже быстро темнели. Вода еще отражала мрачно-синие облака, окаймленные полосками желтого света. Четким силуэтом выделялась лодка с подвесным мотором, петли лиан и листва.

Когда я проснулся утром, реку окутывала легкая голубая мгла, медленно таявшая под лучами солнца. Над моей головой птица (Ortalis motmot) хрипло выкрикивала свое индейское название: «Ханнакуа! Ханнакуа!» Затем послышались мелодичные звуки, точно кто-то играл менуэт Моцарта; то пел крапивник Leucolepia musica. Он подлетел ближе, и я различил слабый хрипящий звук, словно шорох от механизма музыкальной шкатулки. Вот если бы удалось приручить этих птиц! Они, наверное, стали бы самыми популярными певчими. Подражая голосу крапивника, я подманил маленького певца совсем близко и увидел коричневого непоседу с крапчатой грудкой.

Я чувствовал себя лучше — насморк унялся. Решив, что на моем самочувствии сказывается отсутствие свежих овощей, я собрал листья лаконоса кальяльу (Phytolacca rivinoides), растущего рядом с домом. Красные ягоды этого растения с едким соком употребляют как наживку для рыбы. Тэннер сварил листья, но они оказались на вкус слишком острыми.

Мгла еще не рассеялась, и вдоль берегов стелилась голубая дымка, когда мы отправились дальше, часом позже маленькой лодки, которая шла на веслах. В мутном небе алмазным шаром висело солнце, по оливково-зеленой глади реки пробегали золотые блики.

Все утро мы наблюдали животных в реке и по ее берегам. Сперва увидели, пройдя очередной поворот, пять-шесть здоровенных выдр с могучими хвостами (Pteroneura brasiliensis). Они как раз вылезали из воды, двигаясь по-тюленьи. Заметив нас, они издали тревожные звуки, скатились обратно и подплыли к лодке, стоя в воде торчком, словно огромные бутылки. Потом выдры исчезли, а у самого борта вынырнула удивленная физиономия и уставилась на меня. В ту же минуту по берегу промчалось через травянистую прогалину животное величиной с сенбернара; оно с размаху шлепнулось в реку и скрылось, быстро плывя под водой. Это были капибары, или водосвинки. Мясо этих грызунов очень вкусно, но стрелять в них было бесполезно: они бы сразу пошли ко дну, и их унесло бы течением. Немного погодя Фоньюве сообщил, что видит на дереве оцелота; затем на протяжении трех километров мы плыли сквозь полчища желтых бабочек, летевших вверх по реке.

— Это плохой признак, — сказал Эндрью. — Значит, дождливый сезон еще не кончился. Во время дождей бабочки летят вверх по течению, а к началу сухого периода возвращаются вниз. Так что теперь на нас обрушатся ливни. Надо бы переждать их в миссии…

— А что делают бабочки ночью? — спросил я.

— Спят. Если бы мы попали сюда вечером, то увидели, как они прячутся под листьями. Иногда все собираются на одном дереве где-нибудь на опушке. Утром просыпаются и летят дальше.

Эндрью, словно сонный медведь, опустил голову, но немного спустя снова оживился.

— Знаете, что меня больше всего удивляет? Что мы совсем не видим белоголовых маруди (Cumana cumanensis). В 1938 году, когда я был здесь, они так и кружили над рекой!