И всё же сердце впечатлительного лейтенанта К. до сих пор хранило всё, что случилось перед этим боем. Броненосец первого класса **, закончив подготовку к бою, в сопровождении тех же пяти кораблей шёл по морю, катившему огромные волны. Но у одного из орудий правого борта с жерла почему-то не была снята заглушка. А в это время на горизонте показались далёкие дымки вражеской эскадры. Один из матросов, заметивший эту оплошность, быстро уселся верхом на ствол орудия, проворно дополз до жерла и попытался обеими ногами открыть заглушку. Неожиданно это оказалось совсем не просто. Матрос, повиснув над морем, раз за разом, точно лягаясь, бил обеими ногами. И время от времени поднимал голову и ещё улыбался, показывая белые зубы. Вдруг броненосец начал резко менять курс, поворачивая вправо. И тогда весь правый борт оказался накрытым огромной волной. Вмиг матрос, оседлавший орудие, был смыт. Упав в море, он отчаянно махал рукой и что-то громко кричал. В море вместе с проклятиями матросов полетел спасательный круг. Но, конечно же, поскольку перед броненосцем была вражеская эскадра, о спуске шлюпки не могло быть и речи. И матрос в мгновение ока остался далеко позади. Его судьба была решена – рано или поздно он утонет. Да и кто бы мог поручиться, что в этом море мало акул…
Смерть молодого музыканта не могла не воскресить в памяти лейтенанта К. это происшествие, случившееся перед боем. Он поступил в морскую офицерскую школу, но когда-то мечтал стать писателем-натуралистом. И, даже окончив школу, всё ещё увлекался Мопассаном. Жизнь часто представлялась ему сплошным мраком. Придя на броненосец, он вспомнил слова, высеченные на египетском саркофаге: «Жизнь – борьба», и подумал, что, не говоря уже об офицерах и унтер-офицерах, даже сам броненосец как бы воплотил в стали этот египетский афоризм. И перед мёртвым музыкантом он не мог не почувствовать тишины всех окончившихся для него боёв. И не мог не ощутить печали об этом матросе, собиравшемся ещё так долго жить.
Отирая пот со лба, лейтенант К., чтобы хоть остыть на ветру, поднялся через люк на шканцы. Перед башней двенадцатидюймового орудия в одиночестве вышагивал, заложив руки за спину, гладко выбритый палубный офицер. А немного впереди унтер-офицер, опустив скуластое лицо, стоял навытяжку перед орудийной башней. Лейтенанту К. стало немного не по себе, и он суетливо подошёл к палубному офицеру.
– Ты что?
– Да вот хочу перед поверкой в уборную сходить.
На военном корабле наказание унтер-офицера не было каким-то диковинным событием. Лейтенант К. сел и стал смотреть на море, на красный серп луны с левого борта, с которого сняли пиллерсы. Кругом не было слышно ни звука, лишь постукивали по палубе каблуки офицера. Лейтенант К. почувствовал некоторое облегчение и стал наконец вспоминать своё состояние во время сегодняшнего боя.
– Я ещё раз прошу вас. Даже если меня лишат награды за отличную службу – всё равно, – подняв вдруг голову, обратился унтер-офицер к палубному офицеру.
Лейтенант К. невольно взглянул на него и увидел, что его смуглое лицо стало серьёзным. Но бодрый палубный офицер, по-прежнему заложив руки за спину, продолжал спокойно прохаживаться по палубе.
– Не говори глупостей.
– Но стоять здесь – да ведь я своим подчинённым в глаза смотреть не могу. Уж лучше бы мне задержали повышение в чине.
– Задержка повышения в чине – дело очень серьёзное. Лучше стой здесь.
Палубный офицер, сказав это, с лёгким сердцем стал снова ходить по палубе. Лейтенант К. разумом был согласен с палубным офицером. Больше того, он не мог не считать, что унтер-офицер слишком честолюбив, слишком чувствителен. Но унтер-офицер, стоявший с опущенной головой, чем-то растревожил лейтенанта К.
– Стоять здесь – позор, – продолжал причитать тихим голосом унтер-офицер.
– Ты сам в этом виноват.
– Наказание я понесу охотно. Только, пожалуйста, сделайте так, чтобы мне здесь не стоять.
– Если считать позором, то ведь, в конце концов, любое наказание – позор. Разве не так?
– Но потерять авторитет у подчинённых – это для меня очень тяжело.
Палубный офицер ничего не ответил. Унтер-офицер… унтер-офицер, казалось, тоже махнул рукой. Вложив всю силу в «это», он замолчал и стоял неподвижно, не произнося ни слова. Лейтенант К. начал испытывать беспокойство (в то же время ему казалось, что он может остаться в дураках из-за чувствительности унтер-офицера) и ощутил желание замолвить за него слово. Но это «слово», сорвавшись с губ, превратилось в обыденное.
– Тихо как, верно?
– Угу.
Так ответил палубный офицер и продолжал ходить, поглаживая подбородок. В ночь перед боем он говорил лейтенанту К.: «Ещё давным-давно Кимура Сигэнари…» – и поглаживал тщательно выбритый подбородок…
