Акико знала, что глаза французского офицера неотрывно следят за каждым её движением. Видимо, в этом ещё не свыкшемся с Японией иностранце вызывала интерес лёгкость, с которой Акико танцевала. Неужели эта прелестная девушка живёт, точно кукла, в домике из бумаги и бамбука? Неужели из разрисованной зелёными цветами мисочки величиной с ладонь она ест рис, захватывая его тонкими палочками? Эти вопросы, казалось, мелькали в его приветливой улыбке, во взгляде. Для Акико это всё было ново и в то же время лестно. Наверно, поэтому всякий раз, когда удивлённый взгляд кавалера устремлялся к ногам Акико в изящных розовых туфельках, они с ещё большей лёгкостью начинали скользить по зеркальному полу.
Наконец офицер заметил, что его похожая на маленького котёнка партнёрша устала, и участливо заглянул ей в лицо:
– Будем ещё танцевать?
– Нон, мерси, – твёрдо ответила запыхавшаяся Акико.
Тогда офицер, продолжая вальсировать, повёл Акико, ловко лавируя, сквозь колышущиеся волны кружев и цветов к вазам с хризантемами. Сделав последний тур, он усадил девушку на стоявший там стул и, выпятив грудь, снова склонился в почтительном, на японский манер, поклоне.
Станцевав ещё польку и мазурку, Акико под руку с французским офицером спустилась по лестнице, по обеим сторонам обсаженной тремя рядами хризантем, белых, жёлтых и красных, в огромный зал.
Там среди исчезавших и вновь появлявшихся фраков и обнажённых плеч виднелось множество столов, сервированных серебром и хрусталём, – на одних лежали горы мяса и трюфелей, на других высились башни из сандвичей и мороженого, на третьих были воздвигнуты пирамиды из гранатов и инжира. У стены, где были высажены хризантемы, стояла изящная золотая решётка, увитая искусно сделанными виноградными лозами. Среди листьев висели похожие на осиные гнёзда лиловые гроздья винограда. У решётки стоял отец Акико с каким-то господином одного с ним возраста и курил сигару. Увидев Акико, отец, очень довольный, кивнул ей и тут же повернулся к своему знакомому, снова задымив сигарой.
Офицер с Акико направились к одному из столов и взяли мороженое. От Акико не ускользнуло, что её кавалер не может оторвать глаз от её рук, волос, шеи, охваченной голубой бархоткой. Это, разумеется, льстило девушке. Но в какой-то миг в ней не могла не шевельнуться свойственная женщинам подозрительность. И когда мимо них прошла молодая женщина, с виду немка, в чёрном бархатном платье с приколотой к груди красной камелией, Акико, побуждаемая этой подозрительностью, сказала:
– Как прекрасны европейские женщины!
С неожиданной серьёзностью офицер покачал головой:
– Японские женщины не менее прекрасны. Особенно вы…
– Вы неправы.
– Не подумайте, что это комплимент. Вы можете смело показаться на любом парижском балу. И очаруете всех. Вы похожи на девушку с картины Ватто.
Акико не знала Ватто. Поэтому воскрешённая словами офицера прекрасная картина прошлого – фонтаны среди деревьев, увядающие розы – мгновенно исчезла, не оставив в её воображении никакого следа. Но Акико была гораздо сообразительнее многих своих подруг и, продолжая есть мороженое, ухватилась за спасительную тему:
– Я была бы счастлива побывать на парижском балу.
– Ничего интересного, в Париже балы такие же, как и здесь.
Говоря это, морской офицер обвёл взглядом толпившихся у стола людей, хризантемы, и глаза его весело блеснули. Он перестал есть мороженое и добавил, будто обращаясь к самому себе:
– И не только в Париже. Балы везде одинаковы.
Через час Акико под руку с офицером вместе с другими гостями – японцами и иностранцами – вышла на балкон полюбоваться лунной ночью. Обнесённый балюстрадой балкон выходил в огромный парк, где росли, переплетаясь ветвями, сосны с красными фонариками на верхушках. Разлитый в холодном воздухе запах мха и палых листьев напоминал о приближающейся осени. А в танцевальном зале, на фоне драпировки из шёлкового лилового крепа, на которой были вышиты шестнадцатилепестковые хризантемы, всё так же без устали колыхались волны кружев и цветов. И всё так же подхлёстывал вихрь звуков оркестра этот людской поток.
Оживлённый разговор и смех на балконе нарушали ночную тишину. А когда в тёмном небе над соснами вспыхнул фейерверк, у всех вырвались громкие возгласы восхищения. Акико весело переговаривалась с подругами. Вдруг она заметила, что офицер, придерживавший её за локоть, задумчиво любуется спустившейся над парком лунной ночью. Акико подумала, что он страдает от ностальгии, и, заглянув ему в лицо, спросила не без кокетства:
– Вы, наверно, думаете сейчас о своей родине?
Офицер, в глазах которого по-прежнему таилась улыбка, медленно повернулся к ней. И вместо того чтобы сказать «нон», погладил её, как ребёнка, по голове.
– О чём же вы тогда думаете?
– Попробуйте отгадать.
