Проходит несколько тягостных секунд – за дверью слышатся вздохи. Потом кто-то тихо ложится в постель.
Если бы это продолжалось ещё хоть минуту, Чэнь, пожалуй, лишился бы чувств. Но тут, словно ему было ниспослано свыше прозрение, он увидел тонкий, как паутина, луч света, просочившийся из-за двери. Чэнь встал на колени и сквозь замочную скважину заглянул в комнату.
Глазам его открылась картина, проклятая во веки веков.
Спрятав во внутренний карман пиджака фотографию Фусако, секретарь Иманиси тихо поднялся с дивана. И привычно, не издав ни звука, прошёл в приёмную, погружённую во тьму.
Щёлкнул выключатель. Настольная лампа осветила сидящего за пишущей машинкой Иманиси – как ему удалось устроиться здесь так незаметно?
Пальцы Иманиси быстро забегали по клавишам. И одновременно машинка, выстукивая беспрерывную дробь, начала поглощать бумагу, заполняя её строками иероглифов.
«Почтительно приветствую Вас. Вряд ли есть необходимость снова ставить Вас в известность о том, что супруга не хранит Вам верность. Но из-за слишком большой любви к ней Вы…»
В эти минуты лицо Иманиси превратилось в маску ненависти.
Дверь в спальню Чэня рухнула. Всё в ней осталось как было – и кровать, и полог, и умывальник, и заливавший её свет электрической лампы, только дверь рухнула.
Застыв в углу комнаты, Чэнь Цай смотрел на распластавшихся у кровати двух человек. Одним из них была Фусако… Или, лучше сказать, «нечто», ещё недавно бывшее Фусако, это «нечто» с распухшим, посиневшим лицом и вывалившимся изо рта языком, прищурившись, смотрело в потолок. Другим был Чэнь Цай. Точная копия Чэнь Цая, стоявшего в углу комнаты. Навалившись на Фусако, он погрузил в её горло пальцы так глубоко, что даже ногтей не было видно. А его голова, мёртвая или живая – не разобрать, – лежала на её обнажённой груди.
После длившегося некоторое время безмолвия Чэнь Цай, тот, что лежал на полу, тяжело дыша, медленно поднял с пола своё грузное тело. Но тут же упал на стоявший рядом стул.
Тогда Чэнь Цай, тот, что притаился в углу, тихо оторвался от стены и подошёл к тому «нечто», которым прежде была Фусако. С беспредельной тоской смотрел он на распухшее, посиневшее лицо жены.
Как только Чэнь Цай, сидевший на стуле, заметил, что, кроме него, в комнате находится ещё кто-то, он как безумный вскочил. В его лице… в его налитых кровью глазах сверкнула жажда убийства. Но одного взгляда на стоявшего перед ним человека оказалось достаточно, чтобы жажда убийства мгновенно сменилась невыразимым ужасом.
– Ты кто? – спросил он, задыхаясь, замерев у своего стула.
– Тот, кто недавно шёл по сосновой роще… тот, кто пробрался сюда через заднюю калитку… тот, кто стоял у окна, глядя в сад… тот, кто мою жену… мою Фусако… – Неожиданно он осёкся и закричал хриплым голосом: – Ты, именно ты! А ты кто?
Другой Чэнь Цай ничего не ответил. Он лишь поднял глаза и с тоской смотрел на стоявшего перед ним Чэнь Цая. И вдруг, будто пронзённый его взглядом, зло тараща глаза, стал медленно отходить к стене. А его губы продолжали беззвучно шептать: «Ты кто?»
И этот другой Чэнь Цай, став на колени перед «нечто», которым раньше была Фусако, принялся нежно гладить её тонкую шею. Потом прикоснулся губами к видневшимся на шее следам безжалостных пальцев.
В залитой ярким электрическим светом комнате, где было, казалось, тише, чем в могиле, вдруг послышались тихие прерывистые рыдания. И оба Чэнь Цая, и тот, что стоял у стены, и тот, что стоял на коленях, погрузив лицо в ладони…
Кинофильм «Тень» окончился. Рядом со мной в ложе сидела женщина.
– Фильм уже окончился?
Женщина грустно на меня посмотрела. И я вспомнил глаза Фусако из «Тени».
– Какой фильм?
– Который мы только что видели. «Тень».
Женщина молча протянула мне программу, лежавшую у неё на коленях. Но сколько я ни искал, фильм «Тень» в ней не значился.
– Неужели я видел сон? Всё равно странно – я не помню, что спал. Да и «Тень» – очень странный фильм…
Я коротко рассказал его содержание.
– Подобный фильм я уже однажды видела, – еле слышно ответила женщина, и в глазах её мелькнула грустная улыбка.
– Не будем эту «Тень» принимать близко к сердцу.
Был дождливый осенний вечер. Рикша, который вёз меня, бежал то вверх, то вниз по крутым холмам предместья Омори. Наконец он остановился и опустил оглобли перед маленьким домиком европейского типа, спрятавшимся посреди бамбуковой рощи.
В тесном подъезде, где серая краска давно облупилась и висела, как лохмотья, я прочёл надпись, сделанную японскими знаками на новой фарфоровой дощечке: «Индиец Матирам Мисра».
Теперь, должно быть, многие из вас знают о Матираме Мисре. Мисра-кун, патриот, родом из Калькутты, был горячим поборником независимости Индии. В то же время он был великим мастером искусства магии, изучив её тайны под руководством знаменитого брахмана Хассан-хана.
