…В спальне на втором этаже погашен свет, и в ней царит полумрак, напоённый лёгким ароматом духов. Светлым пятном в комнате выделяется лишь окно с незадёрнутыми шторами, – разумеется, потому, что взошла луна. Залитая её светом, Фусако стоит у окна и смотрит на растущие в саду сосны.
Муж так и не приехал. Прислуга уже улеглась. Ночь лунная и безветренная. Издалека доносится монотонный гул, – наверное, всё ещё шумит море.
Фусако долго стоит у окна. Постепенно её охватывает странное ощущение, будто на неё устремлён всё тот же взгляд.
Но, кроме неё, в спальне никого быть не может. А вдруг кто-то есть… Нет, перед сном она тщательно заперла дверь. Почему же тогда ей это кажется? Да. Несомненно, из-за нервного переутомления. Глядя на смутно виднеющиеся сосны, она всё время старается убедить себя в этом. Но сколько ни гонит от себя ощущение, что кто-то наблюдает за ней, оно только усиливается.
Наконец Фусако робко оборачивается. В спальне нет никого, даже её полосатой кошки. Значит, ей просто кажется, будто за ней наблюдают, потому что расшалились нервы… Но в следующий миг эта мысль исчезает. Фусако делает несколько шагов – ей снова чудится, что в полумраке комнаты притаился невидимый незнакомец. Ещё невыносимее чувство, что теперь глаза незнакомца испепеляют лицо Фусако, стоящей спиной к окну.
Борясь с охватившей её дрожью, Фусако протягивает руку и поворачивает выключатель. В тот же миг комната освобождается от смешанного с лунным светом сумрака и возвращается к надёжной действительности. Кровать, полог, умывальник – при ярком свете они видны так отчётливо, что ей становится даже радостно. К тому же в комнате ничего не изменилось – всё, как и год назад, когда она вышла замуж за Чэня. В этом радостном мирке никакой, самый ужасный призрак… Нет, этот отвратительный незнакомец, не боясь яркого света, ни на секунду не отрываясь, продолжает пристально смотреть в лицо Фусако. Она закрывает лицо ладонями и, не помня себя от страха, пытается позвать на помощь. Изо рта почему-то не вырывается ни звука. И тогда ужас, какого она никогда не испытывала, овладевает…
Вздохнув, Фусако освободилась от своего воспоминания недельной давности. В тот же миг спрыгнула на пол кошка, сидевшая у неё на коленях, и, вытянув свою красивую полосатую спину, сладко зевнула.
– Такое кому угодно может привидеться. Дед рассказывал, что однажды, только он стал подрезать сосну в вашем саду, ему показалось, что в полуденном небе хохочет целая ватага мальчишек. Да нет, он не свихнулся, просто всё время бормочет какую-то ерунду.
Это сказала, будто утешая ребёнка, вошедшая с чайным подносом старуха. Услышав её слова, Фусако впервые за весь вечер слабо улыбнулась:
– Конечно, это проделки соседских мальчишек. А раз дед испугался, услыхав крики мальчишек, значит, он трус… Смотри, пока мы с тобой болтали, зашло солнце. Но ничего страшного, раз муж не вернётся сегодня… Ванна готова?
– Да, уже согрелась.
– Хорошо. Я прямо сейчас и приму ванну. – Фусако с лёгким сердцем поднялась со стоявшего у стены плетёного кресла. – Наверное, и сегодня соседские мальчишки будут пускать фейерверк.
Старуха тихо вышла вслед за Фусако, и в полутёмной гостиной, где за окном уже не видны были олеандры, никого не осталось. Но полосатая кошка, о которой забыли, вдруг бросилась к двери, будто учуяла что-то. И будто стала тереться о чьи-то ноги. Но в наполнявшем комнату сумраке никого не было, только зловеще поблёскивали кошачьи глаза.
В помещении дежурного японо-китайской торговой компании лежал на диване секретарь Иманиси и при свете тусклой электрической лампочки читал свежий номер журнала. Но вскоре он небрежно бросил журнал под стоявший рядом стол и вынул из внутреннего кармана пиджака фотографию. Когда он смотрел на неё, с его мертвенно-бледного лица не сходила счастливая улыбка.
Это была девическая фотография Фусако, жены Чэнь Цая, на которой она была изображена по пояс, с волосами, расчёсанными на прямой пробор[23]…
В звёздное безоблачное небо взвился гудок отправления последнего поезда из Токио, и Чэнь Цай, со сложенным вдвое портфелем под мышкой, пройдя турникет, остался в одиночестве и принялся осматривать унылую привокзальную площадь. Сидевший на скамье у вокзала под тусклой электрической лампочкой высокий широкоплечий мужчина встал и, небрежно волоча толстую тростниковую палку, не спеша направился к Чэню. Вежливо сняв охотничью шляпу, он тихим голосом обратился к нему:
– Вы Чэнь-сан? Я Ёсии.
Чэнь почти равнодушно, мельком взглянул на него:
– На сегодня достаточно, благодарю вас.
– Я недавно звонил вам…
– После этого ничего не произошло?
В тоне Чэня чувствовалась пружинящая сила, точно отбрасывающая слова собеседника.
– Ничего. После ухода врача ваша жена допоздна о чём-то говорила со служанкой. Потом приняла ванну, поела и примерно до десяти часов слушала граммофон.
– В гости к ней никто не приходил?
– Никто.
– Когда вы прекратили наблюдение?
– В одиннадцать часов двадцать минут.
Ёсии тоже отвечал чётко.
