Ясукити собирался поужинать с Хасэ и Отомо. Кроме того, он собирался купить в Токио кисти, краски и холсты, которых здесь не было. И ещё собирался пойти на концерт фрейлейн Мёллендорф. Но с шестьюдесятью сенами в кармане нечего было и думать о поездке в Токио.
– Итак, прощай моё завтра.
Чтобы рассеять тоску, Ясукити решил закурить. Но в карманах, которые он тщательно обыскал, не осталось ни единой сигареты – вот досада. Всё сильнее и сильнее чувствуя, с какой жестокостью смеётся над ним злая судьба, он подошёл к стоявшему у зала ожидания уличному торговцу. Торговец в зелёной охотничьей шляпе, с лицом, обсыпанным редкими оспинами, с обычным скучающим видом смотрел на газеты и карамель, разложенные в ящике, висевшем у него на шее. Он не просто торговец. Он символ, мешающий нашей жизни. Сегодня, или, лучше сказать, особенно сегодня, Ясукити испытывал к этому уличному торговцу глухое раздражение.
– Дай мне «Асахи».
– «Асахи»? – не поднимая глаз, сурово спросил торговец. – Газету или сигареты?
Ясукити почувствовал, что у него от напряжения дрожит переносица.
– Пива!
Торговец удивлённо уставился на Ясукити.
– Пива «Асахи» у меня нет.
С чувством облегчения Ясукити отошёл от торговца. Но как же «Асахи»? Ведь он подошёл специально, чтобы купить их… Ничего, можно и не выкурить «Асахи». Зато он как следует проучил отвратительного уличного торговца, a это, пожалуй, даже приятнее, чем выкурить сигарету. И, забыв, что у него в кармане жалкие шестьдесят сен, Ясукити гордо зашагал по платформе. С видом Наполеона, одержавшего блистательную победу под Ваграмом…
На фоне затянутого тучами неба высится холм – не поймёшь, скала это или огромная куча грязи. Вершина холма покрыта коричневатой зеленью – не поймёшь, трава это или деревья. Ясукити медленно бредёт вдоль подножия холма. После получасовой тряски в поезде ещё полчаса тащиться по пыльной дороге – тяжко. Тяжко? Вовсе нет. Он шёл по инерции и на какой-то момент перестал ощущать, как тяжко идти. Каждый день он покорно брёл вдоль подножия этого холма, нагонявшего тоску. Наша трагедия в том, что мы обречены на адские муки. Наша трагедия в том, что адские муки мы не воспринимаем как муки. Раз в неделю он избавлялся от этой трагедии. Но сегодня, когда в кармане оставалось всего шестьдесят сен…
– Доброе утро, – неожиданно окликнул его старший преподаватель Авано-сан.
Авано-сану перевалило за пятьдесят. Смуглый, чуть сутуловатый господин в очках. Преподаватели военно-морской школы, где служил Ясукити, позволяли себе носить лишь давно вышедшие из моды синие саржевые пиджаки – никаких других они никогда не носили. Авано-сан тоже был в саржевом пиджаке и новой соломенной шляпе. Ясукити вежливо поклонился.
– Доброе утро.
– Ужасная духотища.
– Как ваша дочь? Я слыхал, она больна…
– Спасибо. Вчера её наконец выписали из больницы.
Отдавая Авано-сану дань уважения, Ясукити пропустил его вперёд. Причём уважение его отнюдь не было показным. Он беспредельно восхищался лингвистическим талантом Авано-сана. Авано-сан – он умер в возрасте шестидесяти лет – учил латынь на произведениях Цезаря. Кроме того, он знал, разумеется, английский, а также много других современных языков. Ясукити поражало, что Авано читал по-итальянски книгу под названием «Асино»[30], хотя сам не был дураком.
Но Ясукити восхищался не только его лингвистическим талантом. Авано-сан обладал великодушием старшего. Всякий раз, натолкнувшись в учебнике английского языка на трудное место, Ясукити непременно консультировался с Авано-саном. Трудные места… они возникали потому, что, экономя время, Ясукити нередко шёл на урок, не заглянув в словарь. В таких случаях, правда, он изо всех сил старался изобразить не только почтительность, но и смущение. И лишь в тех случаях, когда Ясукити задавал вопрос настолько лёгкий, что и сам мог бы на него ответить, Авано-сан изображал на лице глубокую задумчивость – Ясукити до сих пор отчётливо помнит, как это происходило. Держа в руках учебник Ясукити, Авано-сан, с потухшей трубкой в зубах, ненадолго погружался в размышления. Потом вдруг, точно его осенило, вскрикивал: «Это значит вот что», – и одним духом объяснял непонятное Ясукити место. Как же почитал Ясукити Авано-сана за такие представления… за такие уроки не столько талантливого лингвиста, сколько талантливого притворщика…
– Завтра воскресенье. Вы опять отправитесь в Токио?
– Да… Нет. Завтра я решил не ехать.
– Почему?
– Честно говоря… из-за бедности.
– Вы шутите, – сказал Авано-сан со смехом. Он конфузился, когда смеялся, потому что из-под тёмно-рыжих усов у него торчали выдающиеся вперёд зубы. – Ведь, кроме жалованья, у вас есть и гонорары, так что в общей сложности вы получаете вполне прилично.
– Вы шутите… – Теперь эти слова уже произнёс Ясукити. Но произнёс их гораздо серьёзнее, чем Авано-сан. – Как вам известно, моё жалованье – пятьдесят иен, а гонорар – девяносто сен за страницу. Если даже писать пятьдесят страниц в месяц, то получится – пятью девять – сорок пять иен. А в мелких журналах вообще платят сен шестьдесят, так что…
