Она сделала глубокий вдох и откашлялась, пытаясь найти место, на котором остановилась Оба. Касси заметила, что у мамы трясутся руки.
– А затем наступила та ночь в августе. Стать свидетелем того, как рождается твоя девочка, – это самое прекрасное, самое чудесное, что мне пришлось когда-либо увидеть. И ты была так счастлива, всего за одну ночь твой взгляд изменился, в твоих глазах появилось что-то совсем новое, истинно материнское. Когда ты уснула, я хотела положить малышку в кроватку. Ты, наверное, помнишь, той ночью мы поставили ее у меня в комнате, чтобы ты могла спокойно выспаться. По пути к себе я встретила Элизабет с доктором. «Отдай ребенка ему, – сказала Элизабет. – Он отнесет его монашкам, отдаст на их попечение. Утром надо будет сказать Якобе, что ребенок умер. Так мы договорились.
Мама уже почти не могла читать. Она стала искать чьей-нибудь помощи, посмотрела на Мусу, но тот сидел согнувшись, опираясь локтями о колени и закрыв лицо руками. Оба была белая как простыня. Глаза ее были широко раскрыты, она смотрела в никуда.
Только Касси видела, в каком состоянии была мама, но помотала головой.
«Я не могу, мама, ты должна дочитать».
Мама сглотнула и продолжила охрипшим голосом:
– Той ночью я попыталась уйти вместе с Сандрин. Я плакала, кричала, но ты ничего не слышала, потому что доктор Ле Паж дал тебе снотворного. Наконец мне удалось уговорить их не отправлять девочку, не снабдив ее хоть какими-то приметами того, откуда она. Я надеялась – вдруг в них осталось хоть что-то человеческое? Они согласились, скорее всего, просто чтобы утихомирить меня. Я быстро нашла несколько вещиц, которые когда-нибудь, возможно, помогли бы ей отыскать тебя. Твою фотографию под грушевым деревом. Открытку из твоего родного городка и тот крохотный снимок Эда, помнишь, тот, который ты потом так долго искала. И твое кольцо, которое перестало налезать на твой палец на четвертом месяце… Я не смогла быстро найти красивую коробочку, поэтому сложила все в старенький ящичек для денег, в котором я обычно хранила свои лекарства. Ты наверняка его помнишь: красный, немного ржавый, с медной ручкой наверху…
Мама резко остановилась. Руки у нее тряслись настолько сильно, что листок бумаги зашелестел.
– Красный, немного ржавый, с медной ручкой наверху… – повторила она.
Она опустила письмо и посмотрела на Обу огромными от изумления глазами. Пока мама читала, та нервно приглаживала краешек простыни, но теперь и ее рука замерла. Она с недоумением взглянула на маму, которая выронила письмо и смотрела на женщину так, будто увидела перед собой призрака.
– …А на крышке есть вмятина, поэтому она плохо закрывается.
Они смотрели друг на друга в упор, мама и Оба, как будто впервые увидели друг друга. Как будто в комнате, в целом мире не было никого, кроме них.
– А снизу надпись China, – прошептала Оба.
– Только буква «п» почти стерлась, – прошептала мама в ответ.
И тут стало тихо, очень тихо.
Муса ничего не замечал, он до сих пор сидел неподвижно, смотрел в пол, опустив свою кудрявую голову на руки. А вот Касси заметила: внезапная тишина резала слух, в голове роились мысли, вначале в комнате как будто ничего и не произошло, как вдруг…
