Так прошел еще год. Софью Абрамовну в ее школе отправили на пенсию, такую мизерную, что едва хватало на оплату квартиры и еду, и то если экономить. Она стала подрабатывать репетиторством и тогда смогла сводить концы с концами и даже помогать внукам. Люся стала девушкой, красивой до того, что не было на улице прохода от парней. Она продолжала заниматься и скрипкой, и пианино, но уже не с мамой и бабушкой, а с учителем.
Единственная роскошь, которую семья себе позволила в то трудное время, – это сохранение старинного рояля фирмы «Стейнвей», перевезенного на Старую площадь с прошлой большой квартиры, вы наверняка помните, я уже рассказывала, и занимавшего очень много места в нашем тесном жилище. История его такова: в самом начале тридцатых годов Леонид Петрович взял рояль напрокат для любимой жены в одном из крупных магазинов музыкальных инструментов. Ольга окончила музыкальную школу по классу фортепиано в Риге, когда жила там с родителями. Времена настали трудные, людей больше интересовали вещи попроще, и очередей на прокат дорогих инструментов не было. Ему удалось подписать выгодный договор аренды с условием продления его до тех пор, пока он сам не откажется от рояля. И так они продлевали и продлевали договор год за годом, Ольга учила на нем играть Игоря, затем Люсю. Раньше инструмент стоял в большой гостиной, он был нашей любимой и самой красивой мебелью. Я во время генеральной уборки каждый раз натирала его полиролью, чтоб ярче блестел. Даже после трагических событий, когда семья жила в унижении и нищете, Ольга Николаевна продолжала платить за аренду инструмента – в память о муже и еще потому, что купить такой дорогой рояль они бы никогда не смогли, а для Люси этот инструмент был очень важен. И еще они платили учителю музыки – пожилой даме, бывшему концертмейстеру Госконцерта, приходившей к Люсе домой два раза в неделю.
Я чувствовала, что многое в семье изменилось с того времени, как я поселилась у них. Дети выросли и уже не нуждались в моей опеке, да и самое страшное, что могло случиться, уже случилось, и мы это худо-бедно, но пережили. Вася поддерживал меня всё это время, но от семьи «врага народа», в которой я жила последние тяжелые годы, старался держаться на расстоянии. И всё уговаривал меня переехать в общежитие и пойти к нему на завод работать. Всё говорило в пользу того, что он прав: кормить лишнего человека, несмотря на то что польза от меня была немаленькая, было Ольге Николаевне затруднительно, да они мне еще и приплачивали каждый месяц, конечно, не так, как при живом муже, значительно меньше, но всё же это тоже были расходы. Было тесно, Игорь уже большой юноша, да и Люсе требовалось больше места в нашем скромном жилище.
Было еще одно обстоятельство, для меня немаловажное: я стала смотреть на парней с бо́льшим интересом. Стала о них думать, чего раньше не было. Да и пора бы: мой возраст приближался к тридцати, а я еще даже ни разу не целовалась. Так что я согласилась на предложение брата, поступила на завод учеником токаря и получила не койку, а целую комнату в общежитии. Спасибо Васе, у которого на заводе оказались для этого нужные знакомства. Я училась быстро, ведь читать и писать уже умела, а по характеру всегда была бойкой. У меня сразу появились подруги. Одна из них, Прасковья, мы ее звали Паня, уж очень мне нравилась. И она стала моей закадычной подругой.
Но свою старую семью на Старой площади я не забывала и приходила в гости где-то раз в месяц, сразу после зарплаты. Всегда со сладостями и бутылочкой недорогого портвейна. Времена были всё еще нелегкие, немногие могли себе позволить то, что хотелось, а у меня на заводе и зарплата была неплохая, и свой недорогой заводской магазин. Я, приходя к ним, никогда не звонила в дверной звонок. Сначала у меня был свой ключ, а потом, когда после переезда ключ вернула, звонить им в звонок было почти бесполезно. Нужно было позвонить в левый звонок пять раз, чтобы мне открыли не соседи с недовольным видом, а сами «наши», да и через коридор, отделявший комнату Межеричеров от прихожей, этот звонок было едва слышно. И я делала по-другому: стучала в стенку слева от входной двери, перегнувшись через перила лестничной площадки. Там была стена Люсиной комнаты, и мама с дочкой слышали стук и знали, что это я или бабушка, которая тоже так делала. Меня всегда встречали с шумной радостью, накрывали стол на рояле, и мы могли просидеть и проговорить почти до утра. Иногда и Паня приходила со мной, тогда мне не так было страшно идти по ночному городу обратно в общежитие, а жили мы с ней в соседних комнатах.
