Эти строки вдруг сломали в моей душе тот запор, что не давал боли проникнуть в глубину. Слова, напрямую ко мне не относившиеся, как бы открыли путь потокам горя и слез, затопивших меня в одночасье. Я рыдала дни и ночи, не понимая, что происходит вокруг. Лавина горьких чувств и черных предчувствий наступала на меня без остановки. Я почти ничего не ела, покупала и пила вино, чтобы притупить эти невыносимые моей душе боль и страдание, поселившиеся у меня внутри. Паня водила меня и к врачу, и в церковь, но никто мне не мог ничем помочь. Мои глаза ввалились, я осунулась, у меня во взгляде появилось что-то такое, что все отводили глаза. Я оплакивала свою несостоявшуюся счастливую жизнь, оплакивала с каким-то звериным воем и звериной же тоской…
Горю человеческому тоже есть предел. И после смерти Петра Игнатьевича, и когда забрали и расстреляли его сына Леонида я была свидетелем этого предела, сострадала, плакала, но это всё же не была моя личная боль и трагедия. А сейчас она была моя и только моя! И это меня просто убивало. Но не убило. Завод переехал из Москвы вглубь страны, общежитие отдали под госпиталь. Паня отвела меня, обессилевшую, с трясущимися от горя и слабости плечами, к Ольге Николаевне на Старую площадь. И там меня приняли, даже временно поселили в Люсину комнату-кладовочку, а она переселилась в одну из освободившихся комнат в глубине квартиры. Семья, жившая там, получила похоронку и уехала в эвакуацию, в деревню куда-то под Нижний Тагил.
Фронт всё приближался к Москве. Я стала приходить в себя, а точнее, прекратила плакать, но часто сидела, глядя в одну точку, покачиваясь из стороны в сторону и издавая какой-то звук – то ли мотив песни, то ли молитву, то ли стон. Если меня спрашивали: «Лизочка, что? Что хочешь? Давай я тебя закутаю в теплый платок. А может, хочешь чаю?», я отвечала спокойным, ничего не выражающим голосом: «Нет, ничего не надо. Писем не было?»
Этот вопрос всех вводил в замешательство, так как я получила уже официальное письмо, что рядовой Василий Решетнёв пропал без вести во время битвы… и там дата и место. Но я отнеслась к этому равнодушно, сказав:
– Но ведь не убит. Я знаю, что он жив, что он ко мне вернется.
Так же спокойно я отнеслась и к смерти Софьи Абрамовны. Как будто это меня не коснулось.
– Пуля пролетела мимо, не задев, – сказал об этом Игорь, глядя на меня.
Он приехал домой на несколько дней из госпиталя после ранения. И его слова были правдой, казалось, ничто меня не трогало, ничто не могло пробудить к жизни.
Игорь воевал героически. Он, видимо, пошел по стопам отца, был хорошо идеологически подкован и уже получил звание младшего лейтенанта и должность младшего политрука роты. К зиме их с велосипедов, оказавшихся неэффективными в боях на снегу, пересадили на трофейные мотоциклы. Он любил технику и был довольно бесшабашным, гонял на мотоцикле и в боях, и во время передышек. За время войны получил два ранения, медаль и два ордена.
Однажды морозной зимой он стоял в дозоре на вышке у линии фронта, и сильный холодный ветер сдул с его головы ушанку. Он не мог и не имел права оставить пост, слезть и разыскать свою шапку, поэтому так и стоял с непокрытой головой, пока его не сменили. Потом оказалось, обморозил голову так, что все его кудрявые и густые волосы вылезли и голова сильно опухла. Как результат – месяц в санчасти, и сразу опять на фронт, разыскивать свою часть.
Но то было еще не ранение, ранение он получил через год, попав под обстрел вместе с командиром полка. Того сразу, видимо, ранили серьезно. Он упал навзничь, скатился в воронку от снаряда, где сидел, отстреливаясь, Игорь, и лежал без движения. Игорь видел, как убили всех, кто был с ними, но их с полковником не заметили, так как они были в укрытии и наступили сумерки. Из раненого раздробленного локтя у Игоря сочилась кровь. Он подполз к полковнику, волоча за собой перебитую руку. Тот был или мертв, или без сознания. Игорь послушал сердце – бьется. Значит, жив. Как с раздробленной рукой дополз до своих позиций да еще и дотащил на себе командира, он не помнил. Помнил только, что полз долго, силы кончались и было очень холодно. Тело словно свинцовое, а перебитая рука болела и пульсировала до невозможности. Потом полевой медсанбат, капельницы от заражения крови, консилиум, отрезать руку или нет, и затем операция. Операционная тоже полевая. На поляне стоял стол, сделанный из четырех вкопанных в землю дубовых бревен и лежавшей на них старой, но толстой и тоже дубовой двери. Вот и весь кабинет хирурга.
– Ого! – Игорь пытался шутить. – На свежем воздухе?
Ему дали водки и привязали ремнями к столу. Вернее, ремни были длинные, обхватывали весь стол, проходя под ним. Их просто затягивали посильнее, чтобы держать раненого солдата, лежащего сверху. Хирург, пожилой усталый майор, дав ему зажать зубами круглую, толщиной с большой палец, палку, на которой уже виднелись глубокие отметины от зубов предыдущих пациентов, наклонился к нему и тихо сказал:
