Нас распределили по баракам. В моем было темно, сыро и плохо пахло от развешанных везде мокрых вещей. По всему помещению стояли двухъярусные кровати, под ними лежали вещмешки и чемоданы, наверно, личные вещи тех, кто на этих кроватях спал. Столовая находилась в соседнем бараке, туда надо было идти по улице. Нас привезли к обеду, в столовой толпился народ – те, кто работал недалеко. Кто «на до́быче» и далеко отсюда, тем возили обед к месту работы. Хотя что это был за обед: миска каши, кипяток и хлеб!
Многие перезнакомились друг с другом, я же как-то стеснялась. Мне здесь не нравилось и не хотелось ни с кем говорить. В наш барак попало новеньких немного, в основном были те, кто уже отработал сезон или два. Я внимательно слушала, когда кто что советовал, и старалась делать, как опытные люди говорят.
Меня поставили на просушку. Блоки торфа были тяжеленные, но я приноровилась с такой же, как я, деревенской и крепкой женщиной их таскать. Она хотя бы не сачкует, как многие городские. Когда торф просыхает, блоки становятся вдвое легче, и их можно переносить одной. Таскаешь и поешь, как дома в деревне в пору сенокоса. Только всё время хотелось есть. Работа была тяжелая, физическая, а еды давали немного.
Монотонно и тяжело протекали мои дни, наполненные нечеловеческим трудом в мокроте и холоде. Все, кто здесь работали, были усталыми с утра до вечера и вечно простуженными. У каждого что-то болело: ноги, руки, спина, низ живота. А у некоторых, кто похлипче, чаще всего у городских, болело всё сразу. В нашем бараке половина помещения была отгорожена плотными клеенчатыми шторами, висящими от потолка до самого пола. За ними находилась санитарная часть, «больничка» по-нашему. В нее был отдельный вход с торца дома, но иногда ходили или носили носилки с больными и через нас, видимо, наши двери были шире. При этом, когда шторы раздвигали, нас всех обдавало больничным запахом, который перебивал даже запахи наших портянок и пота и долго не выветривался. Все шепотом переговаривались, что не дай бог попасть туда: оттуда редко кто возвращался на работу, чаще всего их или комиссовали по инвалидности, или уносили за барак, где у нас было кладбище. Говорят, там, за домом, раньше был пустырь до самого леса, а теперь длинные ряды простых могил тех работников, чьи тела не забрали родные. И все могилы без крестов, как у нехристей – мне от этого было жутко. Я порой, проходя мимо, про себя прочитаю молитву, попрошу у Боженьки для них, мучеников, Царствия Небесного и пойду дальше, боясь, чтоб никто не понял, почему я замешкалась здесь. Я никому не говорила об этом, да мне и не с кем было поделиться своими мыслями или печалями, только работа и работа. Наверно, обычный человек удивился и ужаснулся бы нашему быту, этому кладбищу, всему тому, как мы вынуждены были здесь жить. Но нас самих ничего не удивляло, настолько мы были измучены: нам бы дойти с работы до койки, нам бы поесть, нам бы поспать – на другие желания у наших истощенных тел просто не было сил.
Настал день, когда и я простудилась настолько, что попала в больничку. Я лежала на нестираной постели рядом с такими же больными, как я. От сотрясавшего грудь сухого кашля меня просто перегибало пополам и выворачивало наизнанку. Бросало то в жар, то в холод. Когда же я засыпала, перед глазами возникали причудливые видения того, что я пережила в своей жизни, смешанные с чувством страха и боли.
То привиделся погибший муж в военной форме, курящий у родительского дома. Вдруг он поворачивается ко мне с улыбкой, и я вижу, что у него нет ни глаз, ни зубов, вместо них глубокая чернота. Он начинает смеяться каким-то ужасным смехом, оглушающим меня и заставляющим просыпаться со вкусом горького лекарства во рту.
То приснилось, что профессор говорит по телефону в коридоре, и вдруг он становится ростом всё меньше и меньше, а голос его всё тоньше и тоньше, и провод как хищная змея опутывает его горло всё плотнее и плотнее. Не помню, чем этот страшный сон закончился, но в такой горячке я была несколько дней.
