Затем сознание мое стало постепенно проясняться, но слабость, изнурившая тело, осталась, наполняя мою душу чувством безысходности и жалостью к себе. Помню одну ночь: я лежала без сна, слабая до того, что руку поднять было трудно. Даже позвать санитарку и попросить воды не было сил. Моя кровать стоит близко к окну, и я вижу в нем далекие, кажущиеся холодными звезды на темном небе. Как будто сама ночь заглянула ко мне в окно своим безразличным, отрешенным от нашей действительности, ледяным взглядом. Что ей наша жизнь, когда у нее во владении весь мир? Лежу на спине, чувствуя через тонкий старый матрас все ребра моей продавленной кровати, и себе думаю, какая я несчастная: ни семьи, ни родных, никто не склонится надо мной, чтобы дать воды или сказать ласковое слово. А вот помру, так никто и не узнает, не пожалеет обо мне. Никто не придет на мою могилу и не поплачет, что меня уже нет. Как о полене, сгоревшем в печи и превратившемся в кучку золы. Ее вымели оттуда, выбросили за дверь, а ветер развеял по кустам крапивы и бурьяна. И всё кончилось, даже следа не осталось…
Глаза мои наполнились невольными слезами от жалости к самой себе и всей своей жизни, и я заснула. Сон мой был в эту ночь долгим и глубоким. Когда же я проснулась, то сама поняла, что пошла на поправку. Но эта ночь и мои слезы по себе самой запомнились мне на всю жизнь.
Тот пацанчик, за которым усатый милиционер просил меня приглядывать, оказался в другом бараке и работал на добыче, в самой мокроте. Мы с ним виделись только на завтраке. Я всегда к нему подсаживалась и спрашивала, как дела. Он сначала дичился, а потом привык ко мне, и мы подружились. Он был хороший мальчик, звали его Кирюхой. Я ему советовала, что слышала от бывалых работниц. Он жил в бараке с женщинами, и они его то подразнивали, то смущали своими телесами. Он мне рассказывал о маме, о том, что пишет после работы ей письма, но почты нет, поэтому он их складывает в стопочку, чтобы потом отдать. Он рассказывал и про того усатого: его зовут дядя Семён, он очень помогал им с мамой и маленькой сестричкой, когда приехал с фронта. Он видел, как папка погиб…
Я прикипела к этому пареньку, к его наивности и доброте.
Как-то раз, уже через пару-тройку месяцев после приезда, случилось так, что мы с напарницей оказались около нашего дома днем. Мы работали недалеко. И вдруг я вижу знакомую фигуру в милицейской шинели. Я побежала скорее в Кирюхин барак, нашла его письма и бегом обратно на площадь. Вижу, машина уже разворачивается, чтобы уехать. Я бегу со всех ног, кричу: «Стойте!» – и машу на бегу письмами.
Они останавливаются, и Семён в ожидании приоткрывает свою дверцу.
– Вот, – говорю запыхавшись, – Кирюхины письма маме, он почти каждый день ей писал.
– Ну, Лизавета, – отвечает он, беря письма, – век тебя не забуду!
– Это что было? – спросила меня моя товарка, догоняя. – Ты чего носишься как чумная, на работе мало устаешь?
– Да так, надо было, – ответила я, и мы пошли дальше.
Ну раз я уже заговорила о Кирюхе, расскажу еще один случай. Пацанов на торфе было несколько. Их раскидали по баракам и по разным объектам, но вечером, возвращаясь, они иногда собирались своей компанией, жгли костер, пекли картошку, которую не знаю где доставали. А у Кирюхи была хорошая теплая телогрейка. Однажды за завтраком смотрю, вместо нее на нем какая-то жиденькая курточка, явно не с его плеча. Я стала расспрашивать. Он со слезами на глазах рассказал, что это пацаны из их компании выманили телогреечку у него обманом. А он не смог ее отстоять. Я принесла и отдала ему плащ, что Семён мне дал когда-то. Как этот подарок меня выручал вначале! Я этого милиционера много раз мысленно благодарила. И мы с мальцом договорились встретиться после работы у столовой, чтобы я помогла вернуть его одежду.
День был тяжелый, шел снег с дождем. Мы бегали и накрывали от дождя сухой торф, тот, что уже приготовили на отправку, но сильный ветер срывал брезент. Мы лезли накрывать опять. И так целый день: то таскали, то переворачивали блоки на другую сторону, то ловили сорвавшийся брезент и накрывали опять. Вечером я всё же пришла к столовой, Кирюха уже ждал.
– Пошли! – коротко и устало сказала я. – Показывай, где твои дружки сидят.
Они сгрудились у костра. На том парне, что покрупнее, была знакомая мне телогрейка. Я остановилась прямо перед ним и посмотрела на него, сидящего, сверху вниз.
– Тебя как звать? – спросила я его.
– Серёга, а чё? – ответил он неприветливо и тоже встал.
Он был выше меня на целую голову.
– Его батька с Будённым воевал, – добавил кто-то из ребят.
– А фамилия как? – спросила я строго.
– А чё я буду вам фамилию называть? – набычился Серёга.
– Не хочешь говорить – не надо, в конторе узнаю. У них записаны и имена, и адреса всех, кто здесь работает, ведь верно?
– И чё?
– Я решила твоему отцу письмо написать.
– Зачем? Не надо.
