От его слов мои мысли перенеслись к Леониду Петровичу и его семье, Игорю-школьнику и маленькой Люсе. В памяти всплыли уже несколько забытые фрагменты прошлого – наши семейные уютные чаепития, радушные и веселые приемы гостей. Вслед за ними возникла перед моими глазами трагическая картина несправедливого, как потом выяснилось, ареста и тяжелые годы жизни семьи «врага народа».
Когда прозвенел звонок, возвещавший об окончании уроков у первоклашек, они стали пулями вылетать из дверей школы, ища глазами своих родителей. Кто-то обнимался, а кто-то плакал, на что-то жалуясь. Понятно, они же еще маленькие, не привыкли ни так долго сидеть в школе, ни быть одни, без родителей…
Наших детей с самого начала записали в один класс, и, оказывается, учительница посадила их за одну парту. Всю дорогу обратно они шли перед нами задом наперед, вернее прыгали, и, перебивая друг друга, громко рассказывали о том, что узнали и услышали в школе. А я всё боялась, как бы кто из них не споткнулся и не упал назад. Но обошлось без неприятных происшествий.
Дома ни Андрейка, ни Ларочка не хотели снимать сразу свою школьную форму, ходили по квартире, показывали соседям, рассказывали, что они теперь первоклассники. Так и не переоделись до того времени, пока Таня не пришла из школы и не была вынуждена выслушать их рассказы, а затем вернулась мама с букетами цветов после своего первого учебного дня. И опять были рассказы, но каждый раз Андрейка что-нибудь еще прибавлял к сказанному прежде. Такой он у нас фантазер, просто невозможно! Вот он поведал о своей учительнице, женщине довольно строгой, у которой был во рту виден золотой зуб. Вроде ничего особенного, но сестре он уже рассказывал про три золотых зуба, зловеще сверкавших у учительницы во рту, когда та говорила. Мама Лена уже слушала рассказ о том, что у классной руководительницы одна сторона рта была вся золотая и, кажется, один глаз вставной. Все всё понимали и улыбались его фантазиям.
Потом состоялся совместный праздничный ужин обеих семей, на котором не хватало только бабушки Оли с тетей Люсей. Бабушка находилась в больнице, и о том, чем она больна, говорили встревоженным полушепотом. Люся была в палате вместе с ней. Ватрушку в этот раз пекли мы с Леной по бабушкиному рецепту.
Дети, перевозбудившись, долго не могли успокоиться и лечь спать в этот вечер. Я тоже долго не спала, всё вспоминала свое детство и свою школу. Ту самую приходскую школу в соседнем селе, куда мы, деревенские дети, ходили по выходным после службы в церкви, и наши старенькие парты в классе для занятий. Вспоминались тетрадки, книжки и чернильницы, которые все носили с собой, домашние задания, которые не успевали сделать, устав, работая на огороде или помогая родителям на поле. Совсем другая была жизнь, и того, что будет так, как сейчас, нельзя было даже предположить…
Хочу сказать, что Андрейка не полюбил ни школу, ни учебу. Родители считали, что он ленится, а он был какой-то другой, неучебный мальчик. Он интересовался иными занятиями: то начинал рисовать, то читать запоем классику или научно-популярные книги, то писать стихи. Но это, правда, уже в более взрослом возрасте. Мальчик был шустрым и сметливым, но всё хотел делать сам, один, и не любил принуждения. Он, я прямо чувствовала, страдал от родительского напора, а они просто хотели, чтоб сын лучше учился. Ну вот, например, он легко запоминал стихи, но только те, которые ему нравятся, а учить наизусть то, что по программе, было и для него, и для всех нас настоящей мукой. Он мог часами ходить по комнате, старательно зубря вслух строчку за строчкой, и всё равно выучить не получалось. И сам мучился, и все уже устали от его уроков. Андрейка всё это понимал, но поделать ничего не мог. Ему было очень обидно, что у него не получается, он от этого злился, грубил, а в глазах стояли слезы. Бедный мой мальчик, как мне в такие минуты бывало его жалко!
