— Не без этого, товарищ начальник! — Поглядев на Степанова загоревшимися глазами, великан довольно ухмыльнулся. — Поймали все же. Комсомольцы удружили… бригада Петра Бушуева. Богатейшую жилу вскрыли! — Он сделал выразительную паузу.
— Шутишь?
— Чтоб мне, Виталий Петрович, провалиться на этом месте.
— Максимыч!.. — Степанов не мог подыскать сразу нужного слова и обнял великана. — Вот это молодцы!
Разведчик тоже волновался, он часто и беспричинно снимал свой старомодный картуз с потрескавшимся лакированным козырьком, вытирал платком изрезанный морщинами лоб, трогал пуговицы на холщовой, вышитой крестом русской рубахе, затянул на ней пестрый опоясок и зачем-то поддернул необъятные плисовые штаны, заправленные в добротные, крепко пахнущие дегтем сапоги. Потомственный золотоискатель, Егор Максимыч Турбин не менял и внешнего облика исконного золотничника.
— Распочали жилку. Я на нее большую надёжу имею, — пробасил он.
Взволнованные, они подошли к конопатому мужичку, державшему под уздцы верховых лошадей. Степанов поздоровался с конюхом и потрепал гриву серого в яблоках жеребца. Конь ответил громким ржанием.
— Признал Серко, чувствует хозяина, — пояснил довольный кучер.
— Дядя Яша, мы поедем на разведку. А ты отправляйся ко мне домой и скажи жене, что скоро буду. Поехал, мол, прямо на Медвежью, — распорядился Степанов.
Виталий Петрович отдал чемодан кучеру и легко вскочил в седло. Серко, закусив удила и колесом выгнув сытую шею, топтался на месте, словно дожидаясь, когда Турбин справится со своим Воронком. А на это нужно было время. Воронко никого не подпускал к себе, кроме хозяина. Да и тому поддавался не сразу, долго гарцевал на месте, бросался в сторону, когда Максимыч пытался попасть ногой в стремя. Но стоило всаднику оказаться в седле, как Воронко успокаивался и покорялся ему.
Конная тропа обогнула заболоченную низину с торчащими из трясины кочками, поросшими осокой, и, прорезав темное густолесье, пошла на подъем. Всадники пустили коней рысью на безлесную, пнистую гору, потом спустились в лог, заросший высокой, в рост человека травой. Вскоре миновали небольшую заимку в три двора, пасеку с разноцветными ульями и поднялись на крутую сопку, с которой открылся вид на огромную, покрытую даже в жаркую погоду снеговой шапкой Медвежью гору. На пологих склонах ее во все стороны разбегались молодые деревья и мрачно высились сотни обугленных стволов вековых кедров. Здесь много лет назад долго бушевал лесной пожар.
Степанов обеспокоенно оглянулся на Турбина, резво трусившего за ним на Воронке.
— Не будь в сомнении, Виталий Петрович, — словно читая его мысли, отозвался тот. — Золото большое на Медвежьей горе будет. Бородой отвечаю! — любовно поглаживая свою роскошную бороду, добавил он.
— Сулишь, Максимыч, златые горы, — улыбнулся инженер. — Смотри, как бы на старости лет не побрили.
— Я бороду более тридцати лет ношу, а теперь и подавно брить ее нету резону.
Несколько минут ехали молча. Попали в бурелом, огромные осины то и дело загромождали тропу. Приходилось все время их объезжать, забираясь в темную чащу.
— Ветер нахулиганил, а нам лазай по чащобе, — снимая с бороды паутину, буркнул Турбин.
У косогора поравнялись с почерневшей, полуразвалившейся избушкой.
— Здоро́во, старая! — весело и озорно, как другу, крикнул Турбин. Он был сегодня необыкновенно словоохотлив.
Степанов удивленно посмотрел по сторонам.
— Ты с кем это, Максимыч? Не с избой ли?
— Именно, Виталий Петрович! Мы с ней старые знакомые. В тридцать втором году я здесь, можно сказать, чудом спасся.
— Вот как! Ну-ка, расскажи, — попросил Виталий Петрович.
Турбин пристально, как бы вспоминая прошлое, посмотрел на избушку. Заговорил, и голос его сразу окреп, и сам он, казалось, выпрямился и еще шире раздался в плечах.
— Избушку эту я давно помню. Я ведь родился на здешней земле. Здесь и стараться начал. До самой рекрутчины золотишко промышлял.
— Где воевал?
— В Пруссии. Это в первую германскую. Был и на гражданской. Под Питером, против Юденича. Из армии отправили прямо на «Красный путиловец» — строить первые советские землечерпалки для золота, драги значит. Не хотелось сначала. Уж больно далеко отсюда, от родных-то мест. Но сердце ровно чуяло: «Все равно тебе, Егор Максимыч, в тайге быть». Так оно и вышло. В Сибирь-то я, правда, попал не скоро. Сначала послали с бригадой на Урал новую драгу собирать. А там оставили помощником драгера. — Турбин молодцевато расправил бороду. — Дело, знаешь, какое…
— Знаю, — подтвердил Виталий Петрович. — Сам проходил практику на этаком золотом комбайне. Ну а как ты опять попал в эти края?
