— Стемняло, — продолжал Турбин. — Мы разложили костры — освещаем разрез. И вдруг в вершине лога-то как грохнет! На всю тайгу. Еще раз! Глядим — струи из гидромонитора ослабели, а там и вовсе пропали. Авария! Я опрометью к сплоткам. Темень. Бегу и слышу: водопад. Перед сплотками остановился. Так и есть, в двух местах взорваны. Стойки перекошены. Которые звенья висят еще в воздухе, а которые на земле… и остальные подмывает. Надо остановить воду! Бегу. А в тайге темно, как в берлоге. Спотыкаюсь. Вдруг слышу за спиной свист. И впереди кто-то свистнул. Я остановился. Слышу — и сзади и спереди трещат сучья. Ну, думаю, дело не чисто. И стебанул сквозь кусты к избушке, с какой ныне здоровался-то. А тут мне вдогонку выстрел, и шаман кричит: «Стой, Егорка! Куда сбежишь! Гидравлика — на воздух, тебя — в землю». Ну, я, понятно, дожидаться его не стал. Они опять стреляют. Гонятся прямо по пятам. Я от дерева к дереву, по кустам. И надо же греху, у самой избушки споткнулся об валежину и, сам не знаю как, угодил в разведочный шурф. Окунулся с головой в воду. Вынырнул, уцепился рукой за крепь. А тут, как на беду, в правой ноге закололо: подранили все-таки, стервецы. Закусил губу, притаился, слушаю. Чую, бандиты где-то рядом. «Проверь шурфы!» — кричит шаман. По соседству вода забулькала. Шурует кто-то палкой и кричит: «Дна не достать! Если попал сюда, конец!» Прошло еще с минуту. Долгой она мне, ох какой долгой, показалась! Всполошился шаман: «С огнями идут, тикай!» Меня еле в чувство привели артельщики. Три месяца провалялся я в больнице. С тех пор, задери его медведь, и хромаю… А потом — на курорт. Побывал в Москве. Попросился на курсы. Так и стал разведчиком.
Степанов подъехал вплотную к нему.
— Максимыч, а что с бандитами?
— Савелия поймали, осудили. А перед войной освободили. Или бежал он из лагеря. Видели его здесь, даже шаманил у охотника Иптешева. А второй скрылся, Савелий не выдал его.
— Ну, и куда же делся шаман?
— Савелий-то? Ушел в горы, да и след простыл. Баила одна старуха, что, значит, слыхала в тайге, как шаманова собака несколько дней подряд выла у какой-то штольни. А где штольня — старуха толком не смогла рассказать, запамятовала.
Максимыч замолчал. Степанов остановил коня и прислушался. Из леса глухо доносился стук топора.
— Разведчики рубят?
— У нас здесь лесосеки нет, — пробасил Максимыч.
— Значит, браконьеры, — решил Степанов и свернул с тропки в пестрый березняк, за ним поехал и разведчик.
Тонкие ветки березок больно хлестали Степанова. Он пригибался к лошади, закрывал лицо согнутой в локте рукой и все-таки окровавил щеку. Максимыч неодобрительно кивал головой: «Везде-то Степанов сует нос, ему больше всех надо. Эка невидаль какая — в тайге дерево срубили. На этот случай лесообъездчики есть, пусть они браконьеров ловят».
На солнечной полянке, упершись в старую березу, стояла поленница дров, за ней двое рабочих кололи напиленные бревешки. К всадникам шел длинный сутуловатый мужчина, приветливо помахивая им рукой, — приисковый маркшейдер Плющ. Внешний вид его был необычен для приискателя. На голове синий выгоревший берет, на горбатом носу роговые очки с темными стеклами.
— Шеф?! Кого я вижу! — воскликнул он, протягивая Степанову руку, морщинистое лицо его расплылось в угодливой улыбке.
Посмотрев на лежавшие у поленницы полосатые визирные рейки, треноги, и геодезические инструменты, Степанов удивленно спросил:
— Вы что же, Борис Робертович, тут без меня переквалифицировались в дровосека?
— Зима не за горами, дорогой шеф.
— Но в рабочее время заставлять подчиненных дрова для себя рубить не следует.
Борис Робертович пожал плечами и, поправив пальцем очки, со вздохом сказал:
— Мельчаем все мы — я с дровишками, вы со своими принципами. Я помню вашего отца, Виталий Петрович, он бы так не мелочился.
— Откуда вы знаете моего отца?
— Встречались, — уклончиво ответил Борис Робертович и нагловато улыбнулся.
Читать становилось трудно — в комнату незаметно вливался вечер. Заведующий горным цехом секретарь партийного бюро прииска Сергей Иванович Рудаков положил книгу на стол, подошел к окну. Косые лучи солнца еще падали на вершины огромных гор, но тайга темнела, уходила в ночь.
Задернув занавеску, он случайно бросил взгляд на зеркальную дверцу шкафа. «Сорока трех нет, а скоро седым бобром буду… Ничего, — усмехнулся он, — тайга постарше, а шумит».
Он отошел от шкафа, сел в кресло и задумался о предстоящей лекции.
Тема как будто освоена. Найдены нужные слова. Как будто все ясно. А какое-то постоянное беспокойство толкает и толкает к столу, к книжным полкам, где аккуратными рядами стоят книги в старых и новых переплетах.
Рудаков взял с полки потрепанную тетрадь. Сколько лет прошло, а кажется, что вчера записывал он в нее лекции. Тетрадь была с ним в офицерской артиллерийской школе, на фронте, в госпитале…
Просмотрев тетрадку, Сергей Иванович включил настольную лампу. Вещи стали словно теплее, приблизились, обступили его.
