— Что за свадьба, Пашка? — спросил подошедший председатель колхоза. Он горбился и громко, на всю деревню, чихал.
— Жеребых кобыл на коней сменять хочу, грузы возить некем, больше половины маток ветеринар поставил на отстой. А у тебя. Фомка, с приплодом, слыхал, плохо, — ответил Пихтачев, поглаживая вздувшееся от перекорма брюхо Каурой.
Председатель чихнул опять.
— Плохо, да и это не матки, на ногах не держатся, им в обед сто лет было.
— Это с перегону, я шестьдесят километров за два часа отмахал.
Тут Краснов подошел к Каурой и незаметно ткнул ее шилом. Кобыла из последних сил брыкнула задними ногами.
— Резвушка, на месте не стоит, — пояснил Краснов, еще раз ткнув ее шилом.
— Небось лет тридцать вашей резвухе? — осматривая рот кобылы, спросил председатель.
Пихтачев заботливо расправлял у нее в гриве разноцветные ленты.
— Это ты насчет зубов? Так это от болезни, у нас даже у трехлетки выпали.
— Мокрец, — ощупывая одеревенелые бабки на ногах лошади, последовательно критиковал председатель.
— Кобыла, конечно, не орловского завода. Да и я не прошу за них рысаков. Ладно уж, давай двух монгольских коньков, и магарыч за мой счет, — великодушно предложил Пихтачев.
Председатель засмеялся и расчихался пуще прежнего. Пихтачев божился, что делает ему одолжение, помогая выполнять план прироста молодняка, что его кобыл ждут в колхозе «Светлый путь» и только по дружбе он решил сначала заехать к Фомке… Три раза Краснов вытаскивал из мешка бидон со спиртом и три раза прятал его обратно. Председатель колебался. Но когда Пихтачев заявил, что уезжает в «Светлый путь», председатель сдался и скрепя сердце вручил Пихтачеву двух низкорослых, но крепких коньков. Распив магарыч, старатели немедля укатили домой: Пихтачев не без оснований опасался за состояние своих резвушек.
— Каурая на другой день сдохла, и Пегаха пластом лежит. Отдавай наших коней! — кричал на Пихтачева колхозный конюх.
— Не шуми, как воробей в сухом венике. Сказал — не дам, и весь мой сказ, — огрызнулся Павел Алексеевич.
— Где колхозные кони? — строго спросил Рудаков.
— В колхозе. А те, что я выменял у них, ушли за взрывчаткой, — неприязненно посмотрев на Рудакова, ответил Пихтачев.
Степанов развел руками. Было видно, что он на стороне Пихтачева.
— Вы менялись без меня, и разбирать ваши дела я не собираюсь, — сказал он конюху.
— Мы на артель судом пойдем, — не унимался тот.
— Идите, да только знайте, что у меня на конном дворе еще ни один конь не сдох, — гордо заявил Пихтачев.
Краснов подхватил конюха под руку и предложил:
— Пойдем съедим по сто грамм.
Продолжая переругиваться, они вышли из кабинета.
— Это же грабеж, и ты поддерживаешь Пихтачева! — возмутился Рудаков.
— Не все мне нападать на него. Пусть они судятся, а мы будем возить грузы. У меня теперь каждая лошадь на учете, — спокойно ответил Степанов и, не желая продолжать разговор, уткнулся в какую-то бумагу.
Рудаков молча смотрел на него и думал о том, что никто его не поддержал и, по всему видать, ему будет здесь трудно, если даже Степанов потакает деляге Пихтачеву.
Выйдя из конторы, Турбин столкнулся со стариком Кравченко. Постояли, поговорили о домашних делах, о семейных новостях и, конечно, заговорили о стройке. Степана Ивановича назначили старшим бригадиром, иначе говоря — прорабом, на строительстве горного цеха, и он был крайне озабочен новыми обязанностями.
— Куда мне с моей грамотишкой! — жаловался он Турбину.
Но тот не согласился.
— Раз назначили — значит, доверяют, и не что-нибудь, а гору. О старших бригадирах партбюро специально вопрос разбирало. Тебя — в гору, Наташу — на земляные работы, Захарыча — на строительство зданий. Неплохой подбор! Скоро и инженеры приедут, уже выехали.
Турбин посмотрел на Кравченко, на толпящийся у конторы народ и спросил:
— У тебя все вышли? Какая работа намечена?
— Все пришли, как Сергей Иванович поговорил. Доброе слово теплее хорошей шубы. А работа у меня немудрена: дорогу в снегу расчищать для узкоколейки — от фабрики до главной штольни. Пока ни фабрики, ни штольни нет, так начнем со снега. Отберу людей с деревянными лопатами и — шагом марш! — Кравченко кивнул головой в сторону залитой солнцем огромной горы.
По снежной широкой улице поселка к конторе прииска подъехал Захарыч. В розвальнях лежали опрокинутый вверх дном чугунный котел, связка топоров, поперечные пилы, моток толстой пеньковой веревки и два мешка, из одного выглядывал каравай хлеба, во втором лежали кульки с продуктами. Захарыч обрядился в полушубок, перехваченный широким ремнем с якорем на медной пряжке, на голове беличья шапка, сдвинутая набок.
— Ты, как вельможа, со своей кухней выезжаешь, — здороваясь с крыльца, заметил Турбин.
— А я, однако, поважней вельможи, плотницкий бригадир. Еду в тайгу на десять дней, там и жить будем.
Старик соскочил с саней и скрылся за скрипучей дверью. Вскоре он вышел с кипой бланков в руках.
— Канцелярию уже завел? — спросил Дубравина приковылявший за ним дядя Кузя.
