Заделав глиной промоину, старик нагнулся к желобу, чтобы помыть руки, и вздрогнул от неожиданного грохота. С обрыва сорвалось огромное бревно и плашмя упало в глубокий снег у самой ледяной дороги. За ним следом, переворачиваясь в воздухе, полетели еще бревна, поднимая при падении фонтаны снежных брызг.
— Пошел лес, пошел, якорь ему в глотку! — закричал Захарыч и побежал к лесосеке.
…А через две недели голубая лента ледяной дороги вилась у подножия горы, и маленький, монгольской породы конек бодро тянул по ней большие сани с вертикальными стойками, доверху нагруженные лесом.
Это была первая победа строителей рудника, укрепившая их веру в себя.
Как и в прошлые зимы, ожил в декабре древний Миллионный увал. Он был последней цитаделью отживавшего старательства, и Степанов хотел быстрее его отработать, чтобы всеми силами навалиться на строительство рудника.
В приустьевой части Миллионной штольни числились еще небольшие запасы золотоносных песков, на их выемку требовалось немногим более месяца, и на этом заканчивалась полувековая история мрачного увала.
Но получилось не так гладко, как предполагал Виталий Петрович.
Однажды вечером к нему явилась делегация от старых приискателей во главе с Пихтачевым и потребовала вести штрек на сбойку с левым отработанным крылом шахты; там еще в дореволюционные времена были затоплены забои с «шалым» золотом. Краснов и Дымов божились, что помнят рассказы дедушки Бушуева, как он с лотка песку намывал пол-лотка золота, пока не выжила дедушку из шурфа вода…
Степанов посмеялся над этими баснями и спросил: почему же артель, зная о таком «шалом» золоте, работала на бедном?
Пихтачев не сдавался. Раньше нельзя было туда попасть из-за большой воды, теперь ее можно спустить штреком и отработать забои посуху, без водоотлива. Только сейчас дошли у артельщиков руки до этого лакомого куска, и бросать его преступно. И артели подмога, и государству золотишко это не лишнее. Значит, закрывать Миллионный нельзя, пока не «собьются» с левым крылом старого шахтного поля. Если начальник не разрешит, он, Пихтачев, будет жаловаться в трест, даже в Москву поедет, но разора старателей не допустит.
Степанов возражал: там нет разведанных запасов, поэтому работы проводить нельзя.
Неожиданно старателей поддержал заведующий горным цехом: если судить формально, запасов нет, но они могут быть обнаружены, раз все старожилы в один голос твердят о богатых забоях.
Рудакова неделю осаждали старики, и он поверил в эту легенду. Он соглашался, что, поскольку никаких отчетных данных о старых работах на прииске не сохранилось — их вывезла еще компания, — ставить здесь разведку из-за малого объема работ не следует, но настаивал на том, что нужно пройти стометровый штрек на сбойку и до полной ликвидации работ на Миллионном либо зачистить все золото, не допустив его потерь, либо развеять эту легенду, которую иначе никогда не забудут приискатели.
В заключение Рудаков сказал, что эти работы он проведет под свою личную ответственность. И Степанов, хотя в душе и был против, больше возражать не стал: месяцем раньше или позже, но Миллионный заканчивает свой век.
По усыпанной сеном дороге в одиночку и группами неторопливо тянулись к увалу старатели. Под зычную брань возчиков костлявые, поминутно останавливающиеся лошади тащили груженные лесом сани. Старатели уступали им дорогу, по пояс проваливаясь в снег.
Казалось, что здесь, на Миллионном, осталось все по-старому, что остановилось само время. Как много лет назад, на темном отвале пустой породы, у покосившегося тепляка, где промывались золотоносные пески, откатчик опрокидывал вагонетку с промытой галькой, от нее шел холодный пар. За тепляком, в залесенном увале, чернело квадратное отверстие штольни. В нем пропадали и вновь появлялись лязгающие на рельсовых стыках вагонетки.
В рубленом домике конторы, что стоял рядом с тепляком, сменялись лишь люди. Вот и Быкова заменила старого приискового геолога, умершего еще летом, а порядки извечно оставались старательскими.
Катя, ссутулившись, сидела за выщербленным столом и проверяла наряды. Работа была скучная, бесконечные цифры норм и расценок прыгали перед глазами, и девушка с трудом заставляла себя сосредоточиться. Вскоре она отложила карандаш, тоскливо посмотрела на голые, плохо проконопаченные стены, на забрызганный чернилами стол с пустой чернильницей, на разбросанные по полу окурки и тяжело вздохнула.
Может, глупо было бросить передовой рудник, культурный поселок, интересную работу, друзей и забраться в эту глухомань ради какой-то таежной романтики. На Новом ее ценили, дорожили ее советом, она была нужна. А здесь?.. Старатели ей, девушке, не доверяют, не слушают ее и делают многое плохо, но по-своему. Рудник только зарождается, а пока приходится оживлять этого мертвеца — Миллионный увал, будь он трижды неладен.
