Степанов долго втолковывал ей, что артельными фондами он не распоряжается, и пообещал сегодня же поговорить с Пихтачевым. «Нарочно они, что ли, там с Красновым злобят народ?» — думал он, безуспешно пытаясь найти по телефону председателя.
Разговор был, по сути дела, закончен, но Ильинична еще долго жаловалась на артельные порядки и на свою жизнь. Усталый, Степанов слушал ее невнимательно.
— Кузя у матери своей суразенком был, приблудыш, значит, и сам всю жизнь колобродит. Теперь с этой рыжей кобылой путается, козел культяпый, — шипела Ильинична.
Степанов молчал. О чем она говорит?..
— С Ксюшкой-солдаткой, — пояснила Ильинична и вдруг засопела, и на глазах ее появились крупные слезы. — Верни мне из тайги Кузю, пущай сторожит под моим присмотром, не то ему, как блудливой корове, хоть ботало на шею подвешивай, — потрясая в воздухе рукой, требовала она.
Кое-как успокоив и проводив Ильиничну, Степанов с облегчением вздохнул и пожалел дядю Кузю: от такой сбежишь не только в тайгу! «И чем только приходится здесь заниматься! Текучка заедает, даже дров не можем подвезти для конторы», — досадовал он.
Ему вдруг захотелось убежать из холодного кабинета куда-нибудь на участок, в забой — к людям. Но нужно было разбирать новую почту, горой лежащую на столе, и Степанов смирился.
Первым попалось на глаза решение райисполкома, обязывающее его отремонтировать амбулаторию приискового поселка. Степанов возмутился: опять командуют, не спросят хозяина. И написал: «Не имею возможности». Он знал, что райисполкому трудно ее ремонтировать, но решил поступить по-своему — в районе будут побольше считаться с ним.
Внимание привлек большой конверт с типографским оттиском «Прокуратура». Взяв его в руки, Степанов, невольно почувствовав волнение, медлил. Он давно писал во все инстанции, добиваясь пересмотра отцовского дела и его реабилитации, но ответа не получал. Осторожно вскрыв конверт, Виталий Петрович развернул бумажку с гербом в левом углу и пробежал краткое извещение:
«…дело, по которому осужден Ваш отец, прокуратурой рассмотрено и оставлено без удовлетворения за отсутствием оснований для принесения протеста…»
Подперев голову руками, Степанов закрыл глаза. Лучше бы не приходил совсем этот долгожданный ответ.
В кабинет вошел улыбающийся маркшейдер. Он начал докладывать срывающимся голосом:
— Виталий Петрович, сводки добычи за первую смену обработаны. Счастлив доложить вам, что нами впервые за последние полгода — и даже досрочно на пять дней — выполнен план добычи золота. Правда, мы немножко недовыполнили горноподготовительные работы, но я это сделаю по отчету… Кто нас проверит на старательских работах? — нахально улыбнулся он. — В связи с этим выдающимся событием предлагаю послать радиограмму в трест. В среднем мы будем выглядеть неплохо, — закончил он и положил текст заготовленной радиограммы.
Начальник прииска молча взял радиограмму и порвал ее.
— Месячный план мы выполнили случайно — за счет богатого содержания золота в песках. Заслуг наших особых в этом я не вижу, и мыльных пузырей пускать не будем. А вам, Борис Робертович, рекомендую уделять больше времени работе. Вы плохо обеспечиваете строительство рудника маркшейдерским контролем, уже допустили искривление разведочных выработок. Редко бываете на стройке, отсиживаетесь в конторе и чрезмерное внимание уделяете личным вопросам.
— Я дал проектное направление, а искривил Турбин. Я могу доказать документами, я составил акт! Я не считаюсь со временем, сижу вечерами. А где благодарность? Хотя бы уплатили прогрессивку, я тоже хочу что-нибудь иметь, я материалист, — улыбаясь, частил маркшейдер.
— Точнее — меркантилист. План по кресло-часам вы высиживаете. Но разве в этом дело? О руднике, Борис Робертович, о руднике нужно беспокоиться, тогда и премии придут. А пока вам рано о них думать, — ответил Виталий Петрович, с видимым интересом просматривая свежую газету. Ему стало ясно, что маркшейдер работать не хочет.
Начатая Рудаковым проходка нового штрека с первых же метров окрылила старателей. Съемка золота с каждым днем возрастала. Пихтачев чувствовал себя именинником. Теперь все видят, что его нюх на золото посильней степановских книжных премудростей! Рудаков тоже был доволен своим штреком. Да и старатели работали на Миллионном дружно, не считаясь со временем: ведь своя ноша плеч не тянет.
Но очень скоро, уже на пятнадцатом метре, вместо песка пошла одна синяя глина, намыв золота резко снизился. Старатели отнеслись к этой новости спокойно: пошалит гора, а потом опять хорошо заплатит. Теперь почти все верили в шалое золото Миллионного увала, но Быкова сомневалась.
Смена кончилась, рабочие разошлись по домам, а Катя с Бушуевым задержались в новом штреке.
— Синюха. ЧП, ЧП, — повторял Бушуев, внимательно осматривая пески.
