Она уже торопится. Не замедляя шага, пригибается под просевшим креплением, обходит вывал породы, ударяется о вылезшую стойку и вновь возвращается к той же костровой крепи. В сапогах полно холодной воды, одежда промокла, по телу бегут мурашки, ей холодно и порой становится страшно. Куда идти? Зачем она не послушалась Кравченко? Очень хочется есть, значит, она бродит давно. А сколько? Час или десять — в вечной тьме время не определишь, и часов с ней нету. Усталость сковывает движения, хочется сесть и хоть чуточку дать отдохнуть ногам, выпрямить спину, но Катя заставляет себя идти и идти.
Наобум сворачивает в левую рассечку… Почва пропадает у нее из-под ног, и она окунается с головой в затхлую, заплесневелую воду. Ярко вспыхнув, гаснет огонек, карбидка тонет. Катя выплывает из ямы, нащупывает ногами землю. От волнения трясет, дробно стучат зубы. Она никак не сообразит, что можно сделать в кромешной тьме. Вспомнила… Ощупывает внутренний карман фуфайки, достает оттуда маленький сверток. В пергаменте запарафиненный коробок спичек, три куска сахару и щепотка чаю — неприкосновенный запас любого таежника. Девушка чиркает спичкой, пытаясь определить место, где утонула карбидка. Противно лезть в эту мутную воду, но Катя старается перебороть в себе чувство гадливости, без карбидки она пропадет совсем. Положив спички на разбитую плаху, девушка осторожно погружается в воду и шарит рукой по дну. Нащупывает круглую железку и тянет к себе. Железка брякает, и, вытащив ее из воды, Катя уже по весу определяет: это не карбидка. С трудом зажигает спичку и вскрикивает: в руках у нее ржавая кандальная цепь с белой костью. Катя судорожно разжимает пальцы, и цепь с плеском исчезает в воде.
В низенькой прокуренной избе из толстых колотых кедровых бревен за дощатым столом Гаврила Иптешев угощал Максимыча таежными яствами: тонко нарезанной сырой медвежатиной, по-сибирски — строганиной, жареным глухарем, медовым пивом. Гость был давно сыт, уже обливался седьмым потом, но хозяин продолжал поминутно потчевать старого друга:
— Ешь, пей, пожалуйста, медовуха, пока пуза треснет. Зачем тебе старый штольня?
— Тьфу ты, господи, наказание с тобой! Десятый раз обсказываю тебе: не мне — государству она нужна. Если найдем ее, ускорим разведку всей горы Медвежьей, запасы руды еще увеличим, много денег народных сбережем. Рубль укрепим. Понимаешь? — устало втолковывал гость хозяину.
— Брешешь, однако: бумажка крепкий не может быть. — Гаврила покачивал головой, в глазах его загорались и пропадали лукавые огоньки.
— Ты в лавку ходишь? — почти с отчаянием спросил Турбин.
— Ходим.
— А года три назад тоже ходил?
— Ходил.
— А не заметил часом, сколько товару тогда и теперь на рубль тебе отвешивали?
— Теперь, однако, больше…
— Вот, вот. Я о том, что рубль увесистей сделался, крепче. А почему? Потому, что товаров больше стали вырабатывать. Да и золото рубль утяжелило.
Гаврила понимающе закачал головой, и ободренный Максимыч решил до конца просветить друга.
— А про американский доллар, что он отощал, слышал?
— Зачем? — спросил Гаврила.
— А затем, что чахнет, скоротечкой заболел, ну и легчает с каждым днем. То-то, паря, нам с тобой скорее старую штольню нужно находить.
— Ага, — ответил хозяин.
— Ну вот и хорошо, значит, понял. Найдешь штольню?
— Моя золото не знает. Моя зверь знает. Землю ковырять моя нельзя, шайтан мал-мал убивать будет, — шепотом сказал Гаврила.
Турбин вспомнил, что по закону Гаврилиных предков даже покойников не закапывали в землю, а зашивали в бересту и подвешивали на деревья, и ветер раскачивал их до тех пор, пока не обрывал, а таежное зверье не растаскивало их.
Максимыч бросил взгляд на торчащий из-под стола Гаврилин ичиг с загнутым кверху носком. «Ишь вот она и обувка по их закону: чтобы землю не ковырнуть…» Тяжело вздохнув, он поднялся с лавки и натянул на плечи полушубок.
Подоспевший Иптешев принялся за рукав стаскивать полушубок обратно.
— Куда, борода, идешь? Нельзя! Сиди гости, пока звезда взойдет, тогда можно уходить.
— Благодарствую. Ты, Гаврила, меня дурачишь, значит, ты мне не друг.
— Моя тебе давно-давно дружка.
— Если друг, то поступай к нам в разведку, деньги хорошие будешь получать.
Гаврила отрицательно покачал головой.
— Моя охотник, деньги не надо. Моя думать будет.
— О чем думать? — уже кричал на него обычно спокойный Турбин.
— Золото дурной, она худо людям дает, — отвечал Гаврила.
— Прощай. Зря только время потратил с тобой. Не хочешь сказать — сами найдем, геофизикой, я тебе о ней сегодня сказывал. Я к тебе от москвичей зашел, дорогу им на голец показывал. Профессор собирается туда, говорит, что твоя штольня должна быть у правого кряжа. — И огромный Турбин, низко нагнувшись у порога, прихрамывая, вышел из избы.
Гаврила присел к столу и, низко опустив голову, задумался. Можно опоздать со штольней. Если найдут без него, люди будут плохо о нем говорить.
