У Гаврилы было два бога: живущий в горах злой шайтан, в которого верили и которого боялись все предки Гаврилы, и валяющийся в сундуке добрый Миколка, Иптешев смастерил его из кусочка березы. К Миколке Гаврила был равнодушен и вспоминал о нем только в праздник — Миколин день. Иптешев раньше свято его соблюдал, потому что в этот день можно было напиться и подраться.
Шайтана взрывом прогнали с Медвежьей, в штольню теперь можно идти. Но что скажет бог Миколка? Краснов говорил, что русский бог, как шайтан, тоже не велит открывать штольню. Кого слушать? Покажешь штольню — на гору придут люди, значит, уйдет зверь, охоты не будет, Иптешев тоже уходи, бросай заимку. Он со страхом вспоминал пережитое в молодости. Огонь, страшный огонь, почти до неба… Озверевшие золотоискатели подожгли берестовые юрты орочёнов, сгоняя их с родной земли за то, что в ней было золото. Не один пожар и разорение пережил и сам Гаврила…
Достав из сундука деревянного уродца и перекрестившись, Гаврила спросил его:
— Миколка, скажи, кого слушать?
Но деревянный уродец молчал.
— Опять молчишь? Шайтан шумит, а ты молчишь? Почему ты всегда молчишь, когда тебя спрашивают? Ты шибко плохой бог! — закричал на деревяшку Гаврила и, со злостью побив божка, бросил его в заваленный стружками угол.
Пошли вторые сутки после исчезновения Быковой, а поиски ее все еще не давали никаких результатов. Степанов, Рудаков, Турбин, Кравченко сами обошли все выработки, которые намечалось уничтожить, но следов Кати не обнаружили — ведь выработки на полметра были затоплены водой.
В конторе участка, удрученные, сидели Степанов и Турбин. Они только что вышли из старой шахты, брезентовые костюмы на них были мокры и грязны. Виталий Петрович, сняв резиновые сапоги, сушил у железной печи ноги. Турбин сосал резную трубку, подарок Гаврилы Иптешева.
— Ума не приложу. Вот отколола номерок! — сокрушался Степанов.
— Горноспасателей бы туда, — пробасил Турбин.
— На руднике нашем они будут… Только им да пожарным я желаю всю жизнь лодырничать.
Переобуваясь у раскаленной печки, готовился к поискам Быковой и Прохор Дымов.
Открылась дверь, и, согнувшись пополам, в комнату шагнул длинноногий Борис Робертович. Он тоже был в спецовке и с карбидной в руке.
— Пришел сменить вас, я тоже иду на розыски Екатерины Васильевны, — торжественно объявил он.
— Мы подсушимся и пойдем опять, а вы смените Наташу, она уже полсуток не выходит из шахты, — попросил Степанов.
Борис Робертович кивнул головой и вышел из конторы.
Такое поручение не входило в его планы. Он собирался показаться начальству, спуститься в шахту, обратить на себя внимание старателей, а потом под благовидным предлогом удрать. И роль активного спасателя осталась бы за ним без больших хлопот. Таскаться по опасной шахте ему совсем не хотелось, тем более что он предупредил рыжую бестию, что будет встречать ее со смены. На улице было темно. Только одинокие огоньки фонарей у штольни и породного отвала бросали круги света на снег. Борис Робертович пошел на свет фонаря по узкой, затоптанной глиной тропке. Навстречу шла Ксюша. Она остановилась, шагнула в снег, уступая дорогу.
— Здравствуй, Рыжик! — Борис Робертович галантно раскланялся и остановился рядом с ней.
— Здрасте вам, проходите, а то я завязну, — задорно ответила, сверкнув белыми зубами, Ксюша.
Борис Робертович схватил ее за талию и, прерывисто дыша ей в лицо, вытащил из снега, стал целовать.
— Ишь дорвался, что вшивый до бани, пусти! — пытаясь освободиться от цепких рук, слабо возражала Ксюша.
— Почему не приходила? Ведь ты мне очень нравишься, — прижимаясь к ней, шептал маркшейдер.
— Вон чё! Это вы всем нашим девкам говорили… Да и мне тоже, — фыркнула Ксюша.
— Пойдем, бобылка, посидим, потолкуем…
Ксюша тяжело, со стоном вздохнула и, как-то сразу обмякнув, прошептала:
— Ладно, потолкуем…
Катя очнулась и долго не могла понять, что с ней и где она. Потом вдруг сразу вспомнила свои мытарства, безвыходность положения, и ей страстно захотелось жить, жить… Только бы выбраться из этого склепа! Она ощупью нашла сухое место, села и, сняв сапоги, вылила из них воду. Пошарила рукой вокруг в поисках спичек, но их нигде не оказалось… Как ее теперь смогут отыскать? А самой как выбраться… Время шло, и все больше таяла надежда на спасение.
Вдруг вдалеке замелькал, то и дело пропадая, тусклый огонек. Катя вскочила и, не рискуя в темноте идти навстречу, громко крикнула:
— Я здесь! Я здесь!
Она понимала, что ее не слышат, что голос ее глохнет в сырых, мрачных сводах, но она с отчаянием продолжала кричать:
— Я здесь, я здесь!..
Огонек надолго пропал… Катя потеряла так неожиданно вспыхнувшую надежду и разрыдалась. Потом она снова кричала что есть силы до изнеможения.
