Не пропускал занятий и Захарыч. Но он ничего не записывал, а просто слушал Быкову и недоверчиво улыбался. Наташа рассказывала Кате, что ее отец ходит на занятия пока только из упрямства: работая временно — по необходимости — на строительстве, он не хочет отставать от дочки и в горных вопросах, считая себя заправским горняком.
Сегодня на занятиях появился и сам Павел Алексеевич Пихтачев, немало удивив этим слушателей. Его суждение: «Наука нам ни к чему, мы золото нутром, как собаки, чуем» — было известно всем приискателям.
Правда, он сел в сторонке и всем своим видом вначале показывал, что он здесь лицо постороннее, зашел послушать от нечего делать. Но Катя, объяснявшая устройство бурового молотка, заметила, что Павел Алексеевич с жадностью и удивлением слушает ее, как ребенок, только что узнавший о существовании большого мира за пределами его комнаты.
Время пролетело быстро, Катя посмотрела на ручные часы и с сожалением сказала:
— Дома прочтите по учебнику. Помните пословицу: «Знания, которые не пополняются ежедневно, убывают с каждым днем».
Старатели разошлись. Задержался один Вася, чтобы проводить Быкову.
Пока она укладывала в шкаф учебные пособия, Вася часто без нужды прикидывал к носу надушенный платок, ожидая момента, чтобы подать ей меховую шубку.
Катя нравилась Васе все больше и больше. Быть с нею вместе, слушать ее, любоваться ею — и больше, казалось, ему ничего не надо. Он понимал, что она для него не пара, что ему не на что рассчитывать, но где-то в душе все же теплилась надежда. Под действием этого чувства он изменился: хорошо работал, старательно учился и втайне подумывал об институте. Он даже забросил свой баян, а молоденькая учительница теперь зря ждала его долгими зимними вечерами.
После возвращения Васи в горный цех Катя заметила в нем перемену и в душе посмеивалась над своей победой.
В отношениях с Васей все было легко и просто. Но по-другому складывалось с Рудаковым: к нему у нее возникли чувства, которых Катя никогда не испытывала. Она с тревогой спрашивала себя, что же будет дальше…
На улице было темно, сыпался пушистый редкий снег и словно ватой кутал тайгу и горы.
Провожая Катю по слабо освещенной, пустынной улице, Вася рассказывал ей о желании стать машинистом электровоза, а позднее уехать в институт, учиться на инженера.
— А почему же ты ходишь в мою группу? Ведь машинистов готовит Рудаков.
Вася выразительно вздохнул и, подняв зачем-то ворот кожаного пальто, выпалил:
— Несчастный я человек, Катерина Васильевна! Не везет мне в жизни. Хотел я доказать вам, какой я есть душевный человек, так все испортил этот старче.
— Какой старче? — не поняла Катя.
— Степан Иванович. Теперь жди, когда вы еще заблудитесь… — огорченно объяснял Вася.
— Думаю, никогда. Поумнела, — сдержанно улыбаясь, сказала Катя и прибавила шагу.
— Вот видите!
— Чудак ты, Вася!
Парень с важным видом изрек:
— Я для вас хочу сделать что-нибудь необыкновенное…
— Стань серьезным. Это ты можешь?
— Смеетесь, Катерина Васильевна, а я готов за вас жизнь отдать. Эх, жалко, нет со мною баяна, он бы рассказал вам про бурю мою сердечную! — закрыв глаза, взволнованно закончил Вася.
Подошли к темному дому с огромной, сдвинутой набекрень снеговой шапкой.
Вася вспомнил, как ломился в этот дом, и покраснел.
Катю же кольнуло воспоминание, навеянное Васиным разговором. Что за огонек был в шахте? Почему она так испугалась тогда?.. «Бабья глупость, нервы шалили», — успокаивала она себя и не верила себе.
Остановились у распахнутой калитки, наполовину заваленной снегом. Помолчали. Катя сдунула с мехового воротника снежные пушинки и, пожелав Васе спокойной ночи, ушла, низко опустив голову.
Наступили последние дни Миллионного увала. Старые выработки были ликвидированы, несложное оборудование и имущество вывезено на поверхность. Последним отрабатывали охранный целик в приустьевой части штольни.
Смена подходила к концу. Федот Иптешев снял горняцкую каску и обтер прилипшие ко лбу черные волосы. Небольшого роста, худощавый, он выглядел почти мальчиком, несмотря на свои двадцать четыре года. Федот подошел к крепежной стойке, на которой висела плохо горевшая карбидная лампа. Подвернул на карбидке вентиль, добавил воды. Язычок огня сразу вытянулся тонким стебельком и ярко осветил узкий забой. Иптешев сегодня впервые работал забойщиком, а Егоров по просьбе своего ученика катал пески. Федот торопился кончить разборку породы, чтобы по окончании смены сразу же уйти на занятия в школу молодежи. Ловкими и сильными ударами он вгонял кайло в твердую породу, а мысли были заняты одним: как больше отбить песков, чтобы напарник его, шустрый Вася, не жаловался на простои? Покраснев от напряжения, Федот выкайливал большой кусок серого известняка.
— Уважаемый товарищ забойщик! — услышал он насмешливый Васин тенорок. — Опять три минуты простоя по вашей вине.
