По дороге на конный двор Рудаков остановился у ветхого дома, в котором квартировал Пихтачев.
— Я зайду к Павлу Алексеевичу. После урагана он заболел и до сих пор не поднялся.
— Профилактика? — засмеялся Степанов.
— Нет, профилактику он бросил, лечат его наши врачи. При спасении людей вел себя героем и сильно простудился. Я вызывал из области профессора, боялся за него.
— Зайди, зайди к нему. Передай привет…
И они разошлись.
Дня не хватило для осмотра всех объектов строящегося рудника, и только под вечер Степанов добрался до нового горного цеха.
В чисто выбеленной комнате раскомандировки толпились в ожидании сменных нарядов старатели. Через всю стену висел лозунг: «Построить рудник к 1 августа — дело нашей горняцкой чести». В раскомандировке было накурено, шумно. У окна на тумбочке стоял радиоприемник, и голос диктора словно пытался перекричать многоголосный гул.
— Тише, ребята, чё раскудахтались, радио не слышно! — в сердцах закричал дядя Кузя и ударил в пол культяпкой.
Но передача в это время уже закончилась.
Заметив у окна Михайлу, дядя Кузя приковылял к нему.
— Здорово, старик, слыхал, бобовина какая! Гаврила учудил со своей штольней, обскакал москвичей.
— С перепугу, что они сами найдут, и наш Гаврила храбрый стал, даже к шайтану в логово полез. Теперь большую премию отхватит, — с завистью проговорил Михайла, завязывая бинт на больной руке.
— Говорят, на курорту после поправки собирается; будет, язви его, ванны принимать из нарзану со сладким сиропом. Это верно. У кого большие деньги, завсегда с сиропом, — тоном знатока сообщил дядя Кузя.
В углу комнаты, где за столом сидела группа старателей, Иван Кравченко громко говорил Бушуеву:
— Не веришь, что Гаврила Иптешев работника держит?
— Нашел кулака! — засмеялся Бушуев.
— Нашел, не перебивай. Ходил я сегодня в тайгу зайцев пугать. Дорога торная, ну и свернул к иптешевской заимке. Гляжу — Гаврила, а перед ним медвежонок, что Федот привел ему в последний раз. Гаврила разговаривает с ним, ровно с человеком. «Ваша, говорит, мамаша моего мохнатого друга разорвала, значит, ты должен служить мне».
— Дюже заливаешь, охотник!
— И дает, значит, Гаврила медвежонку коромысло с ведрами, а медвежонок коромысло как брякнет о землю, оно пополам, — весело закончил Иван.
В наступившей на миг тишине со скрипом открылась дверь из ламповой и появился Степанов.
— Ну и начадили! — сказал он, переступая порог задымленной комнаты.
К инженеру подошел Бушуев:
— Здравствуйте, Виталий Петрович! С приездом!
Старатели окружили Степанова, шумно здоровались с ним.
— Присаживайтесь к нам, Виталий Петрович, — пригласил Бушуев начальника к столу, на котором лежали газеты и журналы. — Мы тут беседу про наши обязательства ведем, послушайте. Говори, Иван! — обратился он к Кравченко.
Иван смущенно отказался:
— Чего мне говорить? Попроси лучше Виталия Петровича о Москве рассказать.
Степанов охотно рассказал о московских новостях и в заключение добавил:
— На днях от артели примем все работы по руднику, полностью оплатим их и поведем строительство государственным способом.
— А что будет с артелью? — спросил Бушуев.
— Это дело самих артельщиков. Кто хочет — останется в артели, а кто перейдет на государственные работы.
Несколько минут все говорили наперебой, радостно поздравляя друг друга. Хотели было качать Виталия Петровича, да помешал низкий потолок. Все время молчавший Степан Кравченко громко крикнул:
— Что раскричались да распрыгались, будто сто тысяч по облигациям выиграли? Хоронить артель скоро будем, не до веселья!
— Ах, батя, нашел о чем жалеть! Веселые похороны устроим… Не себя, а дряхлую старательскую добычу похороним! — воскликнул, Иван.
Его дружно поддержали. Когда стало потише, дядя Кузя ехидно сказал Ивану:
— Торопишься отпевать артель. Помирать нам рановато, есть у нас на гидравликах дела. На хозяйские работы не торопимся.
— А куда вы подадитесь? Отработаете весну, вода кончится — и все равно к нам придете! — посмеивался Иван.
Дядя Кузя, растолкав локтями любопытных, протиснулся к Степанову и, солидно откашлявшись, спросил:
— А как насчет заработка и льгот на казенных работах?
— Как поработаешь. А вообще-то будут выше.
— Значит, и усадьба, и огороды, и насчет коровки и чушки, там курей, утей разных — все как было? — не унимался дядя Кузя.
— Да, это все как было.
Степанов поднялся. Проходчики, громко переговариваясь, с шутками направились к огням штольни, сверкающим на темном склоне горы.
По вырубленным в горе ступенькам Степанов со старшим Кравченко вышли на узкоколейный путь, слегка запорошенный снегом. В подземелье было тепло и тихо, туннель переливался мягким электрическим светом. Лампочки под сводами слились в одну яркую нить. И где-то у конца этой нити неожиданно появлялись шахтные вагонетки. Спереди на кузовах подвешены карбидные лампы, откатчиц скрывают кузова, и кажется, что вагонетки ползут сами. До Виталия Петровича долетел задорный оклик:
— Берегись!
Этот оклик уже чудился Степанову гудком электровоза, что скоро заменит откатчиц. Посторонившись, Степанов пропустил вагонетчицу Ксюшу, о которой слышал мало хорошего.
