Парламентер был высокого роста, кряжистый. На круглом обветренном лице выделялись спокойные голубые глаза, прямо и бесстрашно смотревшие в глаза собеседнику. Он снял шапку и до обыденного просто, будто завернул в гости, обтряс с нее иней. Затем прошел к камельку и протянул руки к огню. Павел испытующе, пристально вглядывался в красноармейца. Где, на какой дороге он встречал его? Определенно, они были знакомы. Да, вспомнил. Этот работал у него на усадьбе. Он мастерил для нового дома шкафы и диваны. Тарасом, помнится, его звали. Он еще заступился за Назарку, и Павел прогнал его, ничего не заплатив. Надо было тогда пристрелить его, как опаршивевшую собаку.
Цыпунов ни звуком, ни жестом не показал, что узнал парламентера. Припомнилось, что на руке выше локтя долго не сходили следы, оставшиеся после пальцев Тараса. Впрочем, и пришедший смотрел на Цыпунова так, словно видел его впервые.
«Такому человеку не попадайся! — подумал Павел. — Сразу задавит!»
Неизвестно отчего у него заныло сердце.
— Слушаем вас! — нарочито вежливо попросил командир, переглянувшись с помощником.
— Я пришел к вам с предложением. Разрешите передать его?
Нахмурившись, Цыпунов молча кивнул. «Ведь хамначитом у меня был, а! — озлобляясь, подумал он. — Теперь в начальниках! Простого человека ко мне не пошлют».
— Мне поручено сделать следующее заявление. — Он умолк, провел языком по губам. — Якутский губревком предлагает вам распустить вооруженный повстанческий отряд. Дальнейшее сопротивление бессмысленно. Вы обманом подняли якутов и напрасно продолжаете кровопролитие. По всей России установилась Советская власть. Рабоче-крестьянское правительство торжественно обещает лично вам и всем вашим сподвижникам неприкосновенность при условии, если вы добровольно сложите оружие и сдадите его в полной сохранности...
До поздней ночи командир с комиссаром сочиняли предложение белоповстанцам. Затем Тарас слово в слово вызубрил его.
Пока парламентер говорил, его не перебивали. Он умолк, без разрешения сел у камелька и достал свернутый в трубочку кисет. Павел посмотрел на Станова, Станов на Павла, и оба одновременно присвистнули:
— Так, так! Лучше ничего не придумаешь! Сдай оружие, а потом — на расправу. Сладко поёшь, что и говорить! — Павел перешел на «ты» и подмигнул помощнику.
— Я передал то, что мне поручили, и жду ответа, — спокойно ответил парламентер.
— А сколько вы людей безвинных порасстреляли? — свирепо, ровным голосом спросил Станов, надвигаясь на Тараса.
— Приходится расстреливать заклятых врагов революции, которые сражаются против трудового народа!
— Знаем мы эти полюбовные «мы сдаемся — вы победили, пощадите нас, горемычных!» — хрипло заметил Станов. — Вы думаете, если Москву вырезали, так и здесь это выгорит! Нет, здесь не Москва! Много не придется грабить и жечь!
— Ты большевик? — в упор спросил Павел.
— Я передал вам обращение губревкома и жду ответа, — не отвечая на вопрос, произнес парламентер. — Было бы хорошо, если бы вы разрешили поговорить с вашими солдатами.
— Держи карман шире, — усмехнулся Цыпунов, — сейчас митинг устроим... Только не мне, а тебе на веревке болтаться!
— Значит, собираетесь на грешной земле божий рай строить, так сказать, обновить род людской? — насмешливо полюбопытствовал поручик. — Да кто поверит твоей брехне!
— Я передал вам то, что мне поручили. Ответ будем ждать два часа. Вышлите к опушке своего человека.
— Ладно, можешь идти, — разомкнул челюсти Павел. — Да скажи там своим воякам, чтобы убирались отсюда подобру-поздорову!
— Здесь вам не Москва! — подхватил поручик. — Якуты себя в обиду не дадут!
Красноармейца провели к укреплениям и спустили за вал. Он так же равномерно, как шел сюда, начал удаляться, оставляя глубокие вдавлины следов. Широкая спина его мерно покачивалась из стороны в сторону. Десятки глаз провожали парламентера.
— Оксе! Узнал! — несказанно удивился Хабырыыс и горячо зашептал Степану: — Тарас это! Вспомнил. Прямо настоящий Тарас!
— Какой Тарас? — рассеянно поинтересовался Степан.
— Павел твоего Назарку раз уздой бил, шибко бил, — торопливо пояснил Хабырыыс. — А этот русский не побоялся Павла, заступился за Назарку, что-то говорил хозяину. Павел беда какой злой стал тогда. Убить его хотел, со двора выгнал.
Пока они шептались, Кулебякин начал медленно поднимать винчестер. Мушка уже заколебалась над головой уходившего. Но тут чья-то ладонь легла на граненый ствол и пригнула его вниз.
— Даже самый плохой охотник не бьет медведя в спину. А этот человек приходил к нам без ружья.
На Кулебякина строго, неодобрительно глянули черные глаза в узких, продолговатых прорезях. Кулебякин ни слова не знал по-якутски, но приблизительно понял смысл сказанного и целиться больше не стал.
— Дикари, остолопы! — вне себя от ярости прошипел он. — Навоюешь с такими!
Тихо, чтобы никто не услышал, Степан сказал Хабырыысу:
— Смелый красный, шибко смелый! Охотник, наверное, добрый... Тарасом, говоришь, звать, за Назарку заступился? Почему тогда красным стал, если человек хороший?..
