Некоторое время все еще лежали неподвижно, опасливо посматривая вперед, точно ожидали, что красные снова лавиной хлынут на приступ. Но Станов, насвистывая веселенький мотивчик, встал, старательно отряхнул полушубок и укатил пулемет в юрту, давая этим понять, что все кончено. Повстанцы осторожно перелезали через вал, пугливо озираясь, побежали к убитым. Но их оказалось немного. Зато вокруг валялись десятки дох и тулупов.
Станов по старой привычке запретил было отрядникам раздевать павших бойцов, но Павел заметил:
— Тебе что, жалко? Пусть берут тряпки. Все равно в земле сгниют. Это — законная добыча!
— В настоящей армии мародеров расстреливают! — сказал Станов и скрипнул зубами.
«Даже война потеряла свои славные традиции!» — подумал поручик и резко повернул обратно.
Голые тела красноармейцев стащили в тесную, наспех выбитую в мерзлом грунте яму, забросали землей, комковатой, холодной, смешанной наполовину со снегом.
Велико было изумление и злость Павла, когда он увидел, что почти половина убитых красноармейцев были якуты. Ведь его отрядники невольно начнут раздумывать, почему якуты сражаются на стороне красных. Им же вдолбили в головы, что красными могут быть только какие-то непонятные плохие русские. К тому же и поступок Хабырыыса наводил Павла на мрачные размышления. А если и другие пожелают узнать настоящую правду?.. Впрочем, у могилы командир не растерялся. Он решительно объявил, что это не якуты, а самые настоящие буряты. А что красные, что буряты — одинаково. Все они хотят завоевать якутскую землю, а якутов превратить в рабов. По некоторым взглядам Павел понял, что ему не поверили. Не убедили слова — есть более испытанное средство. В связи с победой бог повелел и гульнуть. Командир громко распорядился устроить пир.
На этот раз Павел заперся в доме вдвоем со своим помощником. Ему хотелось кое-что подробно обсудить с бывалым поручиком. Но Станов был необычайно мрачен и замкнут. Он молча пил кружку за кружкой слаборазведенный спирт, ничем не закусывая, и тупо глядел в одну точку. Павел с полуулыбкой посматривал на него, уверенный, что вино развяжет помощнику язык. Однако тот оставался немым.
— Я думаю к городу двинуть. Хватит в глуши таиться. Артомонов тоже так полагает, и Эверов согласен, — не вытерпел наконец Павел. — Вместе-то нас сколько будет! Город возьмем, считай, весь край наш!
Он дернул себя за ухо, с шумом глотнул воздух. Станов даже не шевельнулся.
— Как считаешь? — пересел к нему вплотную Павел.
— Я?
Поручик поднял низко опущенную голову, оглядел помутневшими глазами знакомую обстановку комнаты, и ему показалось, что шкура медведя на полу колыхается.
— Я ничего не думаю, полковник. Я солдат и жду приказа, чтобы умереть, а где это произойдет — безразлично. Вообще-то надо было преследовать противника.
Павел согнал с лица улыбку, раздраженно сплюнул:
— Я не шутки шучу, а о деле говорю. Ты-то как полагаешь?
— Конечно, к городу. Ключевая позиция, стратегический пункт и так далее... Я, полковник, сейчас к серьезному разговору не расположен. Совсем забыл, ведь сегодня день моего рождения. Этому обормоту, — стукнул он себя по затылку, — исполнилось тридцать пять годков. И каких!.. Когда-то моя добрая мама пекла именинный пирог. На мне были короткие бархатные штанишки. Херувимчик, надежда человечества, вундеркинд! Все ушло прахом!.. Я сегодня, полковник, как говорят поэты, настроен лирически. За последнее время чепуха какая-то под череп лезет. Прошлое, прекрасное, как сон, вспоминается. Имение отца, дом с колоннами, тенистый парк... К чему я жил? Вот что меня занимает. Взять такую дрянь, как любовь. Ты думаешь, я любил? Нет, я никогда не любил, душа не лежала. Вот, кажется, понравилось что-то этакое облагораживающее, возвышенное. Нет, не то! А как хотелось, чтобы возле тебя было близкое, дорогое существо, которое бы понимало тебя, сочувствовало, заботилось. — Станов бессильно уронил руки на стол. — Смеяться бы от радости, плакать в минуту огорчения, ревновать, мечтать. Нет, не было ничего! Жизнь какая-то дикая, пустая. Родители это все виноваты, воспитание. Русская интеллигенция, либеральный дух, веяние века. Вот и веют нас по всему белому свету... Не так надо было!
Язык у Станова заплетался. Он видел нескольких командиров и с пьяной озабоченностью не знал, к которому из них обращаться.
Павел протяжно засвистел, сощурив глаза.
— Ну и что? — спросил он насмешливо.
— Конечно, ничего. Этим мир не удивишь. Только тяжело мне. Я вроде неприкаянного, ничто меня не радует... А как могла пойти, как хорошо могла сложиться жизнь! И я бы не оказался здесь, как загнанный волк. Эх ты, жизнь неудачная!
Павел расхохотался, хотя после слов поручика ему стало не по себе.
— Ты когда пьян, не в меру откровенный, друг!
— Что? — переспросил Станов, приподнимаясь, и мутными глазами уставился на командира, кадык у него беспокойно задвигался. — Надо мной смеяться, над моей душой? А знаешь, сколько боли накопилось в ней? Ты не слышал, как нашего брата травили газами?.. Молчи, молчи лучше!
