Я знала, что не вернусь в Сенегал, Диеган: разрыв с родиной был слишком глубок, и я чувствовала, что это недоразумение не рассосется со временем. Наоборот, оно усугублялось. Именно этому недоразумению я обязана тем, что состоялась как писатель, и тем, что продолжаю писать. Все мои книги – я чувствовала это изначально, еще не успев написать ни одной, – должны быть посвящены разрыву с моей страной, с людьми, которых я там знала, с моим отцом, с моими мачехами, Мам Куре, Йайе Нгоне, Та Диб, со всеми мужчинами, с которыми я знакомилась на улице или встречалась в университете хотя бы на одну ночь. Я должна была написать обо всем этом, и меня никто не понял бы, зато все возненавидели, и по очень простой причине: я предаю их не только тем, что пишу, но и тем, что пишу за пределами Сенегала. Ну и пусть, думала я, пусть: я буду писать, как предают родину, как выбирают себе страну не по рождению, а по воле судьбы, страну, которой ты предназначен всем своим существом, свою внутреннюю родину, родину теплых воспоминаний и ледяного мрака, детских снов, страхов, стыда, каким истекает душа, родину всех бездомных собак, бродящих в сине-зеленой ночи, белых улиц, городов, откуда сбежали бы даже призраки, родину видений любви и невинности, обретших форму, родину веселого безумия и пирамид из черепов, родину беспощадной проницательности, разъедающей печень, родину всего вообразимого одиночества и всего доступного молчания, единственную родину, в которой
Поглощенная этими мыслями, я не заметила, что пение смолкло. Как давно это произошло? Я оказалась у выхода из парка, где была небольшая, ярко освещенная лужайка с детской площадкой. Я подумала, что незнакомец из «Вотрена» ждет меня там и сейчас наступит момент истины. На скамейке действительно кто-то сидел, но это был не он. Этот человек тоже был стар, но невелик ростом, скромно одет, без шляпы. На нем были черные очки. Я подошла ближе. Он повернул ко мне голову и как будто не удивился. Я поздоровалась. Он ответил со старомодной любезностью.
– Извините, – сказала я, – но… вы не видели, тут не проходил мужчина в шляпе, очень хорошо одетый? Африканец… Минуту назад… Очень высокий. Он пел танго.
Старик несколько секунд сидел неподвижно, как будто я говорила слишком быстро, и ему требовалось время, чтобы понять услышанное. Наконец он ответил:
– Я слепой, мадам. Поэтому я ношу черные очки. Несколько минут назад тут действительно проходил один человек, но высокий он или маленький, хорошо одет или плохо, я вам не скажу. Все, что я могу сказать, это то, что голос у него мягкий и спокойный, голос человека, который смотрит на мир с доверием.
– Куда он пошел?
– Разве мы знаем, куда идут люди? Он ушел, вот и все. Тьма – обширная страна.
– Вы обратили внимание на его голос. Что он вам сказал?
– Поблагодарил за то, что я хорошо пел. Ведь это не он пел. Это пел я. Ему понравился мой голос. Он сказал, этот голос пробуждает у него воспоминания. Потом он еще раз поблагодарил меня и пожелал спокойной ночи. А две минуты спустя появились вы. Вы из полиции? Этот человек в розыске?
– Нет, я не из полиции.
– Вы с ним знакомы?
– Нет, я его не знаю. Я… Не думаю, что знаю.
– Как-то вы туманно выражаетесь. Знаете вы его или нет? Это ваш любовник?
Я не ответила. Докурила косяк и попрощалась со стариком, который опять запел. В ту ночь я не могла заснуть, поэтому села писать. К рассвету действие «открытого моря» закончилось. Утром мне позвонили из больницы. Я приехала. По лицам родственников Денизы я поняла, что случилось. Я оставалась с ними почти до вечера, потом вернулась домой и расплакалась. Я старалась не допустить этой мысли, гнала ее от себя изо всех сил, но она переросла в уверенность: это незнакомец из «Вотрена» убил Денизу, а незнакомец из «Вотрена» – это Элиман. С самого начала это был он. Это все время был Элиман.
