Через два дня тело Денизы отправили домой, на Мартинику. Собираясь в морг, на церемонию прощания, я услышала по радио сообщение о смерти Брижит Боллем. Председатель жюри премии «Фемина» скончалась в возрасте восьмидесяти лет от сердечного приступа.
В следующие несколько дней Андреа и Люсьен разрешили мне отдохнуть. Я не хотела сидеть дома, поэтому воспользовалась своими сбережениями и сняла номер в дешевом отеле. Я сбежала из своей квартирки, чтобы мне не явился призрак Денизы и не спросил: почему ты не пошла со мной в шестой номер? Сбежала от экземпляра «Лабиринта бесчеловечности», который хранила у себя. Сбежала от фотографии Элимана, висящей над моим письменным столом, – той, что дала мне Брижит Боллем. Днем я шла в какое-нибудь кафе и работала. Но с наступлением вечера возвращалась в отель и сидела в номере, как перепуганная зайчиха в своей норе. Снаружи бродил охотник. Я слышала топот его сапог. Он пришел за мной. В то время каждая ночь была для меня ночью в осаде.
Я решила вернуться домой только спустя пять дней, когда в Париж приехала гаитянская поэтесса. Обнять ее было для меня огромным облегчением. Теперь я была не одна. Когда мы вошли в мою комнату, ей понадобилось несколько секунд, чтобы заметить фотографию Элимана над письменным столом. Она смертельно побледнела, и я испугалась, что она потеряет сознание. Но она успела сесть на кровать и, выпив стакан воды, попросила рассказать о человеке на фотографии.
Я села рядом с ней. Все эмоции, испытанные за последние дни, смешались во мне и выплеснулись наружу. Я долго плакала, а потом рассказала поэтессе историю об Элимане, о призраке Элимана, о том, как мне приснился Элиман, о том, как он мне являлся, о «Лабиринте бесчеловечности». Рассказала ей все, от признаний моего отца до последних происшествий с незнакомцем из клуба «Вотрен», включая и беседу с Брижит Боллем. Я выложила все.
Когда рассказ был окончен, поэтесса обняла меня. Она не плакала, но, когда она сказала, что теперь понимает причину и смысл нашей встречи, голос у нее дрожал. Я тоже знаю этого человека, сказала она. Не по отзывам, не по рассказам, легендам, гипотезам и не по его единственной книге. Я знала его во плоти и крови. Я была с ним знакома. Я жила с ним. Быть может, я даже любила Элимана. Я искала его, а нашла тебя. Но это он соединил нас. Сегодня я это наконец поняла.
– Это все? Действительно все?
– Да, все. А ты ждал чего-то еще?
Сига Д. встала и исчезла на кухне; я слышал, как она готовит кофе. Через несколько минут она вернулась с двумя чашками. Подала мне одну, затем погасила лампы, и единственным источником света в комнате осталась разгорающаяся заря. Сига Д. села.
– Я ожидал большего… А человек из клуба «Вотрен»? – спросил я.
– Он больше не появлялся. Во всяком случае я его больше не видела. Вскоре после ночи в парке я уволилась из клуба. И больше туда не приходила. Но, вспоминая о незнакомце, я прихожу к выводу, что незнакомец не имел никакого отношения к Элиману. Какая между ними могла быть связь?
– Не знаю… Я думал, гаитянская поэтесса…
– Просветит меня на этот счет? Скажет мне, кем был Элиман? Прояснит всю картину? Но это невозможно. Всю картину не может прояснить никто. Да это ничего и не дало бы: на всю картину целиком смотреть бессмысленно. Ее смысл, ее красоту или уродство, ее загадку и ключ к этой загадке нужно искать в некой детали. После той ночи, когда мы рассказали друг другу все, поэтесса провела со мной в Париже неделю. Она была рядом, когда я закончила «Элегию черной ночи». Когда я поставила точку в первом варианте, она перепечатала его и увезла в Аргентину, где собиралась провести оставшиеся три недели отпуска. Я проводила ее в аэропорт. Неделю спустя произошла автомобильная авария. Она возвращалась в Буэнос-Айрес из поездки к друзьям – супругам, которые управляли кинотеатром независимого кино и жили в другом городе. Она превысила скорость. Она всегда ездила слишком быстро. Помнится, она говорила: зачем нужен автомобиль, если лишать себя наслаждения головокружительной скоростью? Там, на аргентинской дороге, машину занесло. Она умерла сразу. Мне сообщили ее друзья. В момент гибели у поэтессы была с собой моя рукопись, а в ней – мои данные. Так я узнала о случившемся. А через несколько часов, когда я сидела, убитая горем, у себя в комнате, я получила первый положительный – и притом восторженный – отзыв на свою рукопись. Я разорвала это письмо. Я возненавидела свою книгу. Возненавидела это совпадение худшего из несчастий с поводом для радости. Я хотела умереть, но у меня не было на это сил. Работа над книгой почти убила меня. Смерть Денизы и особенно смерть поэтессы довершили остальное.
Сига Д. умолкла, и я не стал нарушать минуту молчания. Но вскоре она сама прервала паузу, как если бы боялась, отдавшись во власть скорби, потерять нить повествования.
