– Думаю, мне больше нечего тебе сказать, Диеган. Я прожила свою жизнь, я покинула Францию и перебралась сюда, я решила не возвращаться в Сенегал, потому что это потерянная страна (можешь понимать это выражение как хочешь), я написала несколько книг и приняла все, что они мне принесли: восхищение, ненависть, недоверие, судебный процесс. То, что я думаю об этой истории, теперь имеет значение только для литературы. Я ее прожила. Мой сегодняшний ночной рассказ ждет, когда он будет написан. Станет книгой. Или книгами. Однажды я напишу свою. А на остальное мне плевать. Элиман давно умер. Элиман жив, и ему сто три года. Элиман оставил завещание. Элиман ничего не оставил. Элиман – реальная личность. Элиман – вымысел. Мне без разницы. В том смысле, что Элиман живет во мне жизнью гораздо более интенсивной, чем другие его жизни, включая и ту, которую он прожил на самом деле. Поэтому я говорю: мне плевать на реальность. Она всегда слишком бедна при столкновении с правдой. Если ты смотришь на это иначе, если тебе не плевать, ты знаешь, куда тебе идти. Ты знаешь, что делать. А мне плевать.
Я подошел к Сиге Д. ближе. Я думал, она отстранится. Но она не шелохнулась. Я поцеловал ее. Она взяла меня под руку, мы вернулись к ней в квартиру и все оставшееся время амстердамской зари, пока солнечный свет не выбрался из ночи и не пронизал весь дом, мы занимались любовью, и у меня в голове не вертелось ни единой фразы. Только вечером, садясь в поезд, я вспомнил о своей ночной клятве. Быть может, я освободился от нее, по крайней мере, на время? Быть может, оказавшись в лапах Матушки-Паучихи, на ее груди, я навсегда распрощался с Аидой?
В сущности, это было неважно. Важно было, что вопреки опасениям, возникшим у меня в ту ночь, когда я впервые уединился с Сигой Д. в ее номере в парижском отеле, при соединении с ней я не распался на а-то-мы. И этот простой факт успокоил меня, более того: наполнил безрассудным счастьем.
Трагедия произошла двумя днями раньше, 7 сентября, в начале одиннадцатого утра, а к полудню все окончательно забыли про стыд. Первые отклики звучали вполне благопристойно: все твердили, что скорбят, что они в ужасе, что молятся и надеются на лучшее. Но после молитв начался конкурс по умыванию рук: каждый снимал с себя ответственность за случившееся. Кульминацией стали вечерние восьмичасовые новости, в которых премьер-министр, гордо задрав подбородок, обрушился на «тех, кто систематически в своих корыстных интересах саботировал все усилия правительства по выходу из кризиса, что в итоге и привело к ужасным событиям сегодняшнего утра. Кровь еще многих ни в чем не повинных людей, которых вы пошлете на смерть, будет на вашей совести».
Несмотря на весь свой цинизм, это политическое клише, основанное на картине индустриальной бойни и спекуляции на чужих страданиях, прошло незамеченным. Вся страна в тот вечер затаила дыхание и силилась сдержать тошноту. У всех еще стояли перед глазами страшные кадры, увиденные утром. Каждый думал о жизни, которая зависела от таланта врачей.
Врачи весь день боролись за жизнь Фатимы Диоп. Но вскоре после того, как премьер-министр возложил вину за инцидент на оппозицию и гражданских активистов, несмотря на самоотверженные усилия врачей молодая женщина завершила начатое и умерла.
И никто, кроме, возможно, ее самой, не знал, что ее самоубийство станет не причиной, а последним актом социального и политического кризиса, эпилог которого мог быть написан только на языке хаоса, на языке раненых и разъяренных титанов.
Я прилетел в Сенегал вечером 6 сентября, накануне самоубийства Фатимы Диоп. Когда это случилось, я спал, зато, когда проснулся, на меня обрушилось все и сразу. Как все или почти все, я видел эти кошмарные кадры. И как все или почти все, с ужасом и тревогой следил за тем, что происходило потом.
О смерти Фатимы Диоп сообщил сотрудник больницы. Он с усталым видом вышел к собравшимся перед входом тележурналистам и с трогательной и целомудренной простотой заявил, что они с коллегами не смогли спасти Фатиму. Он назвал ее именно так: Фатима, как будто это была его близкая родственница, дочь или племянница; как будто она была родственницей всех сенегальцев. Затем доктор выразил соболезнования семье девушки. Все ждали от него подробного отчета о том, что они предприняли для ее спасения, но он только молча, со слезами на глазах, несколько секунд смотрел в объектив камеры, а потом произнес: «Мне очень жаль» – и вернулся в больницу. Думаю, это «мне очень жаль» болью откликнулось в сердце каждого телезрителя. В нем прозвучало признание в собственном бессилии, мольба о прощении и гнев не только этого врача, но и всей страны.
