Родные Фатимы похоронили ее на следующий день, 8 сентября, в Тубе. На похоронах присутствовали только близкие, хотя кое-кто в правительстве и предлагал организовать церемонию национального масштаба. Но семья не поддержала эту идею; родственники предпочли предаться скорби без свидетелей; стыдливость – единственная роскошь, подобающая мертвым.
Во второй половине дня заявила о себе организация гражданского протеста Ба Му Сёсс (примерный перевод: «Идущие до конца»). Они назначили пресс-конференцию, которая собрала полный зал; атмосфера была накаленная, и, как выразились лирически настроенные журналисты, веяло духом торжественного вечера, хотя дело было в три часа дня. Представитель «Идущих до конца» сначала выразил соболезнования семье Фатимы, а затем напомнил, что Фатима в течение двух лет сражалась в их рядах, и, прослезившись, поклялся продолжить борьбу. Под конец он призвал всех выйти 14 сентября на манифестацию и пообещал властям, что народ, возмущенный теми, кто предал его доверие и загубил его надежды, устроит на улицах ад. Стражами этого ада, заключил он, станут члены Ба Му Сёсс, поддержанные всеми патриотами.
Оппозиционные политические партии увидели здесь для себя золотое дно. Всю ночь 8 сентября лидеры оппозиции, невзирая на реакцию правительства, которое закидывало их, словно тухлыми яйцами, обвинениями в бесстыдстве, один за другим выступали с заявлениями о солидарности с маршем 14 сентября в память о Фатиме Диоп. Правда, этим лидерам напомнили, что марш 14 сентября направлен и против них тоже, поскольку его участники протестовали против всей политической элиты, частью которой они с давних пор являлись (а кое-кто даже занимал во власти высокие посты). Но для них это не имело значения. Для нас, говорили они, не это главное. Охотно верим, отвечал народ.
Верный своей репутации великого сфинкса, глава государства разрешил премьер-министру объявить трехдневный национальный траур, но сам хранил молчание. Его позиция вполне соответствовала определению политики, которое он несколькими годами ранее, еще на пути к вершинам власти, дал в одном ныне почти забытом интервью: политика – это искусство ждать и заставлять ждать, чтобы затем появиться внезапно, как мессия, или пророк, или как гром среди ясного неба, и во всем своем величии обратиться к исстрадавшимся людям с вопросом: «На что вы жалуетесь?» – подразумевая под этим: «Я – единственная панацея от всех зол». Что это означало? Что
По общему мнению, однако, ему не стоило рассчитывать на спад напряженности. Лидеры марша кричали, что политиканам надо всадить пулю в голову, наполнить ими, как майскими жуками, вонючие застенки службы безопасности или пустить им слезоточивый газ прямо в пасть, чтобы не помешали 14 сентября принести народную, искреннюю, братскую дань памяти Фатимы Диоп, их товарища по борьбе.
Мой необъявленный приезд 6 сентября вызвал удивление. Четыре года я не возвращался в Сенегал и вдруг в один прекрасный день заявляюсь без предупреждения. Мне было немного стыдно признаваться родителям, зачем я приехал. Поэтому в тот вечер я ничего не сказал. Объяснил свой приезд ностальгией, потребностью увидеть и лучше узнать младших братьев, желанием очутиться в родных стенах, подышать родным воздухом. Если я расскажу об истинной причине своего приезда, меня никто не поймет, думал я. Почему ты не предупредил, что приедешь, спросил отец, мы бы устроили праздник в твою честь. Я ответил, что лучшие праздники – это те, к которым не готовятся заранее, и что сегодняшний вечер наполняет меня ликованием.
Мама оказалась менее легковерной или более склонной к панике и, несмотря на радость встречи, задала больше вопросов. «У тебя проблемы с документами? Тебя выслали? Ты что-то натворил во Франции?» Обстановка в Сенегале была напряженной еще до трагедии 7 сентября, и это навело ее на мысль, что я вернулся по политическим причинам. Она решила, что активисты из Ба Му Сёсс, среди которых был мой друг детства Шериф Нгаиде, хотят завербовать меня в свою организацию.
