В тайниках памяти полностью

Прошло немало времени после того, как Сига Д. умолкла. У меня было такое чувство, что это молчание может длиться до рассвета, и, быть может, я даже желал этого. У каждого из героев ее рассказа была своя вина, из которой проглядывал один из главных вопросов бытия, сияя таким ослепительным светом, что глаз при всем желании не мог разглядеть эту вину в ее житейской ипостаси. Усейну Кумах, Токо Нгор, Асан Кумах, Мосана, Элиман – все эти образы внезапно открывшегося прошлого двигались передо мной в невероятно сложной, но столь же завораживающей хореографии.

Сознавали ли они тогда, что стараются ради будущего? Или, точнее, приходило ли им в голову, что через много лет после смерти их жизнь станет предметом одержимости для других жизней? Мне вспомнился взгляд Брижит Боллем на фотографиях – казалось, этот взгляд обращен к потомству. Быть может, герои рассказа, который я только что услышал, стремились послать сигнал в будущее? Нет, конечно, сказал я себе, разумеется, нет, Диеган, не говори глупостей: ни один человек, даже если все внешние признаки свидетельствуют об обратном, даже если вектор его жизни направлен в неизведанное, – ни один человек в глубине души не думает о будущем. По сути, круг наших интересов сосредоточен в прошлом, и, двигаясь к будущему, к тому, чем нам предстоит стать, мы ломаем голову над прошлым, над загадкой того, чем мы были. Это не плач по ушедшему миру, а нечто совсем иное. Просто из двух вопросов, за которыми кроется тревога одного и того же свойства, – «Что я буду делать?» и «Что я сделал?» – более трудным является второй, ведь он исключает любую возможность исправления, возможность еще одной попытки. В вопросе «Что я сделал?» также слышится переосмысление горделивой формулы «Сделано для вечности». Это вопрос честного человека, который в приступе бешенства совершает преступление, а потом, придя в себя, хватается за голову: «Что я натворил?» Этот человек знает, что он сделал. Но его тоска, его ужас вызваны прежде всего тем, что он знает также: сделанного не воротишь, ничего уже не изменишь. Именно поэтому прошлое волнует нас больше, чем будущее: оно вызывает у человека трагическое сознание необратимого, непоправимого. Страх перед завтрашним днем всегда несет в себе пусть слабую, пусть хрупкую (мы знаем, что она может обмануть и, скорее всего, обманет), но все же надежду на что-то возможное, что-то осуществимое, на какой-то выход, на чудо. Страх перед прошлым несет в себе только свою собственную тоскливую тяжесть. Даже сожаление, даже раскаяние не могут сломить необратимость прошлого; напротив, они снова и снова утверждают ее на вечные времена. Мы сожалеем не только о том, что свершилось, но также – и прежде всего – о том, что свершившееся останется навсегда.

Нет, Диеган, подумал я, все эти фигуры былого жили и страдали не ради сегодняшнего дня, не ради этой минуты, когда ты смотришь на них, возможно не понимая послания, которое они и не собирались тебе отправлять. Они беспокоились о собственных прошлых делах. Они отжили свое; и груз, который ты на них навешиваешь, связан только с тобой: это груз твоих желаний, твоих наболевших вопросов. Элиман, Мосана, Усейну Кумах и Асан Кумах ни о чем тебя не просили. Это ты преследуешь их во времени, а не наоборот. Мы думаем – и считаем очевидным, – что прошлое возвращается и тревожит настоящее. Но следует учесть, что обратная ситуация не менее, а то и более реальна: это мы не даем покоя тем, кто жил до нас. Это мы настоящие призраки нашей истории, призраки, преследующие наших призраков.

– Я много раз пыталась сделать из этой истории книгу, – вдруг произнесла Сига Д. – Но у меня пока не получилось. Возможно, потому, что она чересчур личная, слишком близко меня затрагивает. Для писательницы, которая все свое творчество построила на личных переживаниях, это тяжелейшее испытание. Впрочем, я не тороплюсь. Однажды я все-таки напишу эту историю. А может, это сделаешь ты – почему бы и нет?

Сига Д. умолкла. Возможно, она ждала моей реакции, но я ничего не ответил. Хотела ли она дать понять, что мне – поскольку я был писателем – следовало бы написать этот роман? Или просила меня написать его? Спрашивала, есть ли у меня такие планы? Вероятно, она полагала, что я пришел к ней именно ради этого. После небольшой паузы она продолжала: